Рукопись, расшифрованная несмотря на неразборчивый почерк автора


Символ Королевства Нидерланды, герб страны, носителем которого является король, представляет собой геральдический щит синего цвета с золотым львом, стоящим на задних лапах. В лапах передних лев держит серебряный меч и семь стрел, символизирующих число провинций Утрехтского союза. Щит венчает корона, украшенная самоцветами. С обеих сторон его поддерживают два таких же золотых льва с червлеными когтями и языками. Львы опираются задними лапами на девизную ленту лазурного цвета. На ленте начертано на средневековом французском "Я поддерживаю". Позади щита раскинута сиреневого цвета мантия с горностаевым подбоем, увенчанная монаршей короной.


Веский (на мой взгляд) аргумент в пользу теории вещих снов – странное свойство памяти сочетать сновидение, если оно запомнилось, с воспоминанием о пережитой действительности. Поэтому и начинает казаться, будто сон был «в руку».

Некоторые из моих произведений суть конспекты снов; то же можно сказать о нижеследующем.

Начну с начала. Мне привиделся город, грязный и запущенный, серые, облезлые и ослепшие дома без окон выглядели нежилыми. Всё завесила паутина мелкого, но упорного дождя. Оробелые прохожие пробирались по залитым лужами, полуразрушенным тротуарам. Я тащил свои тяжёлые неповоротливые чемоданы, машина ждала за углом. Невидимый водитель подавал признаки нетерпения.

Мне всё не удавалось втиснуть вещи в багажник; решив плюнуть на всё, я проснулся. Больше не было улицы, оказалось, что я нахожусь в комнате, которую сразу почему-то узнал. Там стояло несколько стульев, пасмурный оловянный день крался через единственное, забранное решёткой окно. Спохватившись, я вспомнил, что должен был ехать, и вновь очутился снаружи, в растерянности озираюсь, ищу: кто-то воспользовался моей отлучкой и унёс чемоданы. Придётся, стало быть, доказывать похитителю, что чемоданы принадлежат мне. К счастью, теперь они мне больше не нужны.

Сон, если это был сон, продолжался. Я заметил, что нахожусь в комнате не один. Двое, муж и жена, сидели и ждали своей очереди с таким же испуганно-боязливым выражением лиц, как у прохожих на улице.

Наконец, до меня дошло, что всё это происходит на самом деле. Догадаться было нетрудно: эмиграция, действительно, походила на сбывшееся сновидение. Чета, молча сидевшая в комнате, приехала из Прибалтики за получением выездной визы. По-видимому, эти люди не считались, как я и моя жена, изменниками родины; вошедшая служащая посольства, мрачная тётка с искажённым злобой простонародным лицом, обошлась с рижанами довольно мягко. Оба поспешно ретировались. Голосом, похожим на карканье, она приказала мне встать. Требовалось внести деньги, положенную сумму за отмену гражданства, что было, по-моему, справедливой мерой. Позволение покинуть эту страну – удел немногих счастливцев, за такую награду надо платить. С лёгким сердцем я вернул суровой даме трудовую книжку, доказательство, что я работал на родине всю жизнь с юных лет, вернул паспорт, тот самый, молоткастый, серпастый, который поэт революции гордо вытаскивал из широких штанин – сразу из обеих.

Итак, я стал апатридом! Слово, ласкающее слух. У меня больше не было родины, родина, как Атлантида, погрузилась в пучину, не осталось ничего, я лишился своего угла, имущества, права на проживание и возможности когда-либо вернуться в город моего детства – словом, лишился прошлого. И я ни о чём не жалел! Все корабли были сожжены.

Оставалась – что же оставалось? Досматривать сон, не так ли? Впрочем, была ещё одна проблема – портфель, который я рискнул взять с собой; нужно было, каким-то образом исхитрившись, пронести его. Я нажал на дверь, как бы не зная, где выходить, и двинулся наугад по длинному коридору. Никто меня не догнал. Другая дверь, матово застеклённая, светилась в конце коридора; терять было нечего, я толкнулся. Тотчас вышел человек, разбранил меня громко по-русски, как это я посмел, посторонним вход воспрещён, – и повёл прочь, словно хотел меня прогнать. Дошли до выхода на лестницу, поднялись; не спросив, что мне надо, он велел ждать в прихожей.

Клянусь, это всё-таки мне не пригрезилось. В кабинете за столом сидел по-европейски элегантный молодой человек. Молча показал на стул. Я сел, поставив портфель на колени, извлёк документы, долженствующие, как я надеялся, помочь моему сыну продолжать учёбу за границей. Я попросил по-немецки консула (если он был консулом, а кем – не ведаю) переслать документы моим друзьям в Израиль. Человек просмотрел их бегло и отложил в сторону, не произнеся ни слова. Думаю, что другое моё предположение – кабинет прослушивается – было правильным. Некто безликий препроводил меня к выходу. Вышли, миновав коридор, наружу.Это была прежняя улица, всё тот же мертвенный день отливал тусклым металлом на мокром асфальте. Прохожие старательно обходили лужи.

Дальнейшее можно было предвидеть. У ворот стояла сторожевая будка. Милиционер окинул меня бдительным оком. Тут же перед входом, перед моим зачарованным взором, скрашивая унылый ландшафт, висел геральдический щит с поднявшим саблю золотым коронованным зверем и старофранцузским девизом: Je maintiendrai. Что означает: Я поддержу. И в самом деле поддержал.