Борис Хазанов - Марк Харитонов

ПЕРЕПИСКА

2010


М. Харитонов – Б. Хазанову


2.1.2010

Дорогой Гена!

Раньше бы я написал: «Вот мы и в новом году», теперь можно взять выше: вот мы и во втором десятилетии 21-го века. Как сказал бы твой специалист по орологии: «Откуда это известно?» Но звучит впечатляюще. Кто бы мог подумать?

Работа тебе, по-моему, удалась. Три из шести рассказов я определенно читал, в трех других, казалось мне, узнавал какие-то темы, пассажи. Сведенные воедино, они, конечно, обрели новую значительность. Блистателен короткий пролог. Правда, тема, которую он задает, (ты – продолжение предков, «ты весь составлен из подробностей, накопленных ими, ты их совокупный портрет»), не вполне поддержана содержанием текстов и особенно заголовком. «Иероглиф» – это, как я понял, о женщине, ее теле, внешности, ее загадке, все рассказы объединяет больше всего мотив воспоминаний о подростковом, юношеском томлении. А еще мне который раз показалось, что иные твои диалоги без надобности разбавлены бессодержательными, уже, право же, «фирменными», через междометия, фразами («Дело в том, что... м-да. А это что такое? Где взял? Там есть получше!»). Возможно, впрочем, это у тебя прием сродни музыкальному замедлению, задержке. А так замечательно, поздравляю.

Ты писал, что пришла верстка первой книги «Избранного». Как насчет остальных?

Я под конец минувшего года решил хотя бы завершить что-то, оформил несколько верлибров. Если хочешь, пришлю.

Попутно один рабочий вопрос: был ли газ в послевоенных московских квартирах, была ли горячая вода (в центре, конечно, в сороковые годы)? Одна твоя героиня, помнится, согревала еду на электроплитке, пренебрегая призывом экономить энергию. В доме, где я бывал, в Уланском переулке, ванная служила кладовкой. Сам я до 68-го года жил в деревянных домах, без водопровода, с удобствами на улице.

У нас сейчас дивная зима, давно такой не было, вчера ходили с Галей на лыжах по прекрасному заснеженному лесу, вернувшись, выпили водочки, закусили печеной картошкой, квашеной капустой с яблоками. Есть еще радости жизни.

Будь здоров. Обнимаю тебя. Твой Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM437neu
3 января 2010

Дорогой Марк, ещё раз – с Новым годом!

Каждый день другое время года: два дня назад была весна, позавчера осень, сегодня – нежное сиреневое утро, снег, зима. Праздники с короткими перерывами продолжаются до Трёх Волхвов.

Я вчера под свежим впечатлением от твоего письма написал ответ, но получилась многословная лабуда. Вот, решил писать заново.

Своим отзывом ты меня очень утешил. Чувствуешь себя на пороге хаоса; да и вообще я сильно сомневался в достоинствах этого иероглифа. Конечно, ты прав, иудейское вступление мало согласуется с содержанием остального. Всё же мне казалось, что какое-то внутреннее сцепление существует. Но тут была и другая мысль, не столько литературная, сколько конъюнктурная. Как я уже писал тебе, я встретил на ярмарке Non-fiction Геру Либкина и он предложил мне что-нибудь напечатать. Я не слишком серьёзно отнёсся к этой идее, но в Мюнхене вспомнил, кое-что дописал и решил послать ему наугад это изделие. А мне было известно, что «Текст» получает время от времени вспомоществование от еврейских организаций. Вот я и подумал, не предварить ли книжку чем-нибудь «созвучным». Конечно, что касается издания, всё это пока что – вилами на воде. Если, однако, что-нибудь из этого получится, надо будет просмотреть заново всю книжку, не разваливается ли этот пирог; почистить диалоги и пр.

Но, быть может, важнее соображение, о котором я уже упоминал. «Фирменные реплики» в диалогах – это мелочь, частный симптом общей беды. Имя ей – рутина. Я это вижу, проглядывая свои вещи. Верно, что мы никуда не можем деться от повествовательности, от «рассказывания историй». Это древнейшая функция литературы, и она остаётся такой же незыблемой, как во времена, когда сочинялся эпос о Гильгамеше. Но чем больше мы вязнем в конвенции повествовательной прозы, чей принцип – пресловутая нить рассказа и краеугольный камень – сюжет, тем больше это становится «литературой» в верленовском смысле. Выстроенный по правилам искусства сюжет пожирает всё – и прежде всего реальную жизнь человека, его самоощущение в мире. А ведь нас угораздило жить в каннибальскую эпоху, больше, чем когда-либо прежде, враждебную человеку: никогда ещё «политика», «общество», «история» не умели так назойливо вмешиваться во все дни и уголки жизни.

Я снова впадаю в нечто трактатообразное, но мысль в общем проста, нужно искать какой-то наиболее короткий доступ к внутренней жизни человека, прорыть, так сказать, подземный лаз в этой крепости. Как? Сломать конвенцию.

Я подумал о том, что мне скучно читать современную русскую литературу оттого, что она утратила европейское измерение. Это измерение можно характеризовать как пристальное вннимание к индивидууму, к «просто человеку», который укрылся под панцырем политического, социального. профессионального, вообще какого бы то ни было массовидного представительства, – всё это оказывается внешним, аксессуарным. А надо бы держать оборону.

Неважно, что при этом то и дело изобретаешь велосипед. Бредёшь, как по кладбищу, мимо мраморных мемориалов, на которых начертано: «Пруст, или непроизвольная память», «Бергсон, или внутреннее время», «Бретон, или сны сюрреализма», «Джойс, поток сознания», «Вирджиния Вульф...», «Фолкнер...». Ну и что? Важно, что поиск иной, не рутинной формы повествования совпадает с высшим призванием и оправданием литературы.


Volk und Knecht und Überwinder,
Sie gestehn zu jeder Zeit:
Höchstes Glück der Erdenkinder
Sei nur die Persönlichkeit.

(West-östlicher Diwan)


Сломать конвенцию, завещанную классиками. Приблизиться к реальности внутреннего мира, к стихии сознания. Реабилитировать сновидение. Пытаться воспроизвести феноменологию памяти. Отменить линейное время. Вырваться из тюремных стен пространства...

Кстати, и ты ведь много лет занимаешься реальностью сознания.

Теперь о твоих вопросах.

Да, газ был в послевоенных квартирах, правда, весьма немногих (например, у моих тёти и дяди, живших на первом этаже в коммунальной квартире на улице Фрунзе, ныне Знаменской). Воспетая Маяковским горячая вода в ванной («Рассказ о вселении литейщика Козырева в новую квартиру»), если и была, то лишь в домах для высшего начальства.

В нашей квартире воду грели и кипятили грязное бельё в оценнкованном баке, который ставили на плиту в коммунальной кухне, плиту для такого случая растапливали дровами. А потом стирали белье, буквально натирая с мылом на бельевых досках, покрытых ребристым цинком. Развешивали во дворе, и я помню, как сейчас, как я натыкался лицом во время беготни на сырые простыни, висевшие на верёвках

Еду готовили на примусах и керосинках. Электрическая плитка в сороковых годах была тоже обычным делом, но стояла не на кухне, а в комнате. Вечно перегорала спираль, я сам то и дело сцеплял обрывки и укладывал спираль назад в керамический жолоб, похожий на чайнворд. На плитке готовили немного (напр., кипятили молоко, воду для чая), чаще плитка использовалась для обогрева комнаты.

Ванных в коммунальных квартирах не было. И до войны с отцом, и после войны я ходил в районную баню. В нашей квартире в Большом Козловском переулке (дом был выстроен на рубеже века) бывшую ванную комнату занимал жилец. Но вскоре после того, как я вернулся из лагеря, жилец отселился куда-то, и ванная была восстановлена, вода в колонке подогревалась газом, хотя на кухне газоснабжения так и не появилось. Я в это время учился в медицинском институте в Калинине и приезжал к родителям по субботам.

Ты спросил о вёрстке для первого тома избранных сочинений. Это не первый том, а то, что пришлось сканировать из книг, так как этих текстов у меня не было в компьютере. Я их («Аквариум» и «Час короля») вычитывал и вспоминал старые времена.

Пришли мне, пожалуйста, верлибры, о которых ты упомянул.

Обнимаю тебя, дорогой Марк. Твой Г.


CharM438
7 января 2010

Мне даже захотелось написать комментарий к этой подборке стихотворений, дорогой Марк. Хорошо бы её поместить в «Зарубежных записках» – от московских журналов я слишком уж отдалился. Эти верлибры оказались мне удивительно близки. Думаю, что они – лучшее из всего написанного тобой в этом жанре.

Кстати, первый стих Иоанна, к которому отсылает название цикла, гласит: «В начале было Слово...» (Εν αρχη ην ο λογος), т.е. «в начале» пишется раздельно. Это не наречие, а существительное с предлогом. Думаю, что и тебе следует написать раздельно.

Я собираюсь 12-го двинуться в Чикаго (где сейчас очень холодно). Вернуться надеюсь, как уже писал тебе, 25 января. Может, успеешь мне отписать что-нибудь до моего отъезда?

Обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


9.1.10

Рад, что тебе понравился мой цикл, дорогой Гена. Прекрасно, если бы ты действительно о нем написал. Я собираюсь послать стихи в журнал «Арион», хорошо бы их напечатать вместе с твоим комментарием. В «Зарубежных записках», в ближайшем номере, должна пойти другая моя подборка, потом еще «Стенография». Я их малость перегрузил.

У нас продолжаются затяжные каникулы. Перед Новым годом один мой близкий приятель попал в больницу, сильные боли, диагностировали непроходимость кишечника. Все эти дни вкалывают обезболивающее, а лечение не начали – врачи отдыхают. Дежурные бригады между тем стонут от множества алкогольных отравлений, обморожений, травм. Праздник.

Для меня праздники, воскресенья, субботы уже лет сорок не являются нерабочими днями. Вчера сдвинул с места одну главу, Галя тоже начала новую картину, потом сбегали по заснеженному лесу на лыжах, выпили.

Счастливого тебе пребывания в Америке! Напиши, как вернешься. (А может, и оттуда).

Обнимаю, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM439
10 января 2010

Дорогой Марк, я твоё сообщение получил, будем ждать, когда придёт ответ из «Ариона».

Тут такое дело: издатель «Алетейи» И.А. Савкин торопится, хочет выпустить весной (не знаю, получится ли) два первых тома моего собрания сочинений. Ему уже в ближайшее время понадобится предисловие ко всему собранию. Оно должно будет украсить первый том. Савкин регулярно бывает в Москве и сможет без промедления вручить тебе гонорар. Можешь ли ты приготовить не слишком пространное предисловие, допустим, к концу января – началу февраля?

На всякий случай вот адрес издательства в С.-Петербурге:

savkin@aletheia.spb.ru.

Телефоны: [ ]

Для некоторой общей ориентации посылаю тебе примерный план всего издания. В него могут быть внесены изменения, но это, я думаю, не имеет значения.

Жму руку, обнимаю. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


11.1.10

С радостью напишу, дорогой Гена. Хотелось бы, однако, знать, что значит "не слишком пространное"? 6-8-10 стр., каким шрифтом? К твоему возвращению из Чикаго постараюсь.

Я думал, речь идет о трехтомнике, а тут целое собрание сочинений! Чего еще можно желать?

Главный редактор "Ариона" Алехин (ты его видел на букеровских торжествах) обещал мне скоро ответить. Но если в Чикаго у тебя найдется свободное время поразмышлять на "близкие", как ты выразился, темы, думаю, особого риска не будет, пристроишь хоть у Блюменкранца. Мне самому ужасно интересно, что ты об этом думаешь.

Еще раз счастливого пребывания у сына, Обнимаю, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM440
20 января 2010

Дорогой Марк, ты просил написать тебе из Чикаго. До отъезда остаётся немного, и письмо придётся отсылать уже по возвращении, так как здешний компьютер не в ладах с русским языком. Я провёл эти дни тихо, довольно однообразно, на дворе зима, иногда солнечно, чаще пасмурно. Днём взрослые на работе, ребята в школе. Я немного занимался своими делами, почитывал кое-что: дневники Вирджинии Вулф, сплошь о литературе, всё же показавшиеся мне менее увлекательными, чем ожидалось; Чехова; «Поэму без героя» в который раз. Эта вещь для многих остаётся спорной, упрёки, ей предъявляемые, чуть ли не буквально совпадают с возражениями недовольного редактора во второй части поэмы. Для меня это великая вещь, значительнейшая поэма русского ХХ века. Именно Двадцатого, оттого она и без героя. В предисловии говорится, что «никаких третьих, седьмых и двадцать девятых смыслов поэма не содержит», это, конечно, не так, сказано в запальчивости. Тут сложная система зеркал, но при всём этом мерцании то ли драгоценностей, то ли стекляшек, перемигивании огней, мелькании масок – поразительная точность, с какой передан дух предвоенного Петербурга, двусмыслицы Серебряного века, да и, собственно, искусства вообще. И ещё одно: при кажущейся фрагментарности поэма остаётся цельной, стройной, строго выверенной, с точно найденным простым сюжетом. Если мы скажем, что её тема – оправдавшееся историческое предвидение расплаты за предреволюционный карнавал, пряную утончённость предреволюционного искусства, стирание границ между искусством и жизнью, за опьянение красотой, забвение морали, за весь Серебряный и финифтяной век, так что выстрел Всеволода Князева (кто бы сейчас вспомнил о нём?) кажется сигналом близкой кактастрофы, – если, стало быть, мы так «сформулируем», то это будет лишь часть того, что заложено в этой малоформатной лирической эпопее.

Мне кажется, я отчётливо чувствую душный запах этой вещи, осбенно её первой части, чувственный соблазн, – как и самоощущение автора, участницы и поминальной плакальщицы, и судьи, и заговорщицы, и соперницы, без памяти влюблённой в прелестную и порочную «Коломбину десятых годов» (да они и жили позднее вдвоём с «Оленькой», вместе с Артуром Лурье, в одной квартире – нечто вроде ménage à trois).

Мне нисколько не мешает европеизм этой вещи, то, что, кажется, раздражает многих; не мешает обилие эпиграфов, чаще иноязычных, отсылки к классикам разных эпох и литератур, к мифологии, к «вечным образам», – и, конечно, гипнотизирует строфика и размер (переняла их, если не ошибаюсь, у Кузмина или у самого Князева, его бывшего любовника).

Я взял с собой в Чикаго для вычитки вёрстку двух старых сочинений, «Я Воскресение и Жизнь» и «К северу от будущего». Давно их не видел, не читал; переделывать невозможно; правда, некоторые места, как ни странно, даже понравились. Вспомнилось время и настроение, в котором это писалось. Во втором романе есть один второстепенный персонаж, некто Ф.В. Данцигер, чья биография и внешность напоминают Ф.А. Степуна. Этот Фёдор Владимирович, который (в отличие от Степуна) возвращается в Россию, поселяется у деревенской бабы и становится жертвой подосланного стукача, – пародия на русских религиозных философов всё того же Серебряного века. Я помню, как, вернувшись из эвакуации, я читал в Исторической библиотеке в Старосадском переулке, вечерами (работал в это время на газетно-журнальном почтамте и получал рабочую карточку) трактаты Мережковского, Третий Завет, античная эпоха Человекобога и христианская – Богочеловека, и великий синтез, ожидающий в близком будущем в первую очередь. разумеется, Россию. Читал и поглощал эту хреновину с непонятным теперь увлечением. Какая насмешка судьбы! Расплата за Серебряный век – это ведь и расплата за религиозно-философические мечтания, за всю эту с треском провалившуюся мифологию.

Ну вот. Начертал я и обещанный комментарий к твоему циклу. (Хотя там написано «Из цикла», я воспринимаю эту подборку как цельный и замкнутый в себе цикл. Я уже писал тебе, что, ежели оставаться верным отсылке к Иоанну, то «В начале» надо писать раздельно. Im Anfang, а не Am Anfang.) Посылаю тебе; bitte um Nachsicht. Сообщи мне, пожалуйста: если не подходит – ничего страшного. Или, может быть, надо что-то поправить, добавить?

Там приведена цитата по-гречески, она показалась мне необходимой. Пришлось напечатать без обычных надстрочных знаков ударения и придыхания, но так иногда делают. Если текст подойдёт, проследи, пожалуйста, чтобы фраза была воспроизведена правильно.

Решил ли ты, куда отдать стихи? Может быть, в «Знамя»? Правда, у меня предубеждение против этого журнала – не говоря уже о том, что мысль о моём комментарии им вряд ли понравится. «Арион», вероятно, подошёл бы, но он малоизвестен и выходит нечасто. «Дружба народов»? – опять же будет лежать долгие месяцы, а то и годы. Подумай ещё о журнале «Интерпоэзия». По мне, лучше всего было бы печатать за границей. Но тебе виднее.

В минувшем году я дважды побывал в Москве, повидал мельком литературную братию, разговаривал с разными людьми; пожалуй, с женщинами мне было интересней. Удивительно, что дух исключительности всё ещё сохраняется. Очень может быть, что, живи я в Москве, я и там ощущал бы себя одиночкой. Сейчас я был то, что в медицине называется corpus alienum, инородное тело. Да и как может быть иначе? Собеседники были вполне дружелюбны, но, очевидно, не забывали, что имеют дело с иностранцем, говорящим по-русски. Некогда живо обсуждался вопрос о двух или одной литературе. Почти все решили – одна, единая. В моём лице, однако, коллеги имеют дело с чужой литературой. Или во мне опять же говорит предубеждение? Впечатления мимолётны. Современную русскую литературу я знаю скорее понаслышке. Кроме того, я стар, начинаю читать что-нибудь, и мне кажется, что этот пирог я уже ел. То, чего при всех оговорках мне не хватает, это известная элитарность, утончённость, аристократизм. Я понимаю, что распрощаться с грёзами о народности для многих всё ещё означает спустить побитое молью знамя русской литературы, – но что поделаешь?

Обнимаю тебя, дорогой Марк. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


28.1.10

Дорогой Гена, только что вернулся из леса, где пробежался на лыжах, несмотря на –16°. Попил чаю, включил компьютер – а там твое письмо. Решил ответить сразу – кое-что накопилось.

За твой комментарий могу сказать только спасибо, любой автор о таком может мечтать. Разве что строки постскриптума, где ты просишь у автора прощения, совершенно излишни, такие вещи сами собой разумеются. Этот вполне культурологический текст мог бы подойти Блюменкранцу, но стихов он не принимает, а зря. Я их уже показывал в «Арионе», они им не подошли. Там, кстати, опубликовали один Галин рисунок, она даже получила гонорар и принесла домой авторский экземпляр. Я посмотрел – м-да, на таком поэтическом Олимпе мне и вправду не место. Покажи, кому сочтешь нужным, может быть, «Интерпоэзии», хотя они денег не платят. А то на будущий год застолбим заранее в «Зарубежные записки», посоветуйся с Ларисой. Время бежит быстро.

Я между тем доработал предисловие к твоему Собранию сочинений, послал Савкину (16 января), знаю, что он получил, но ответить пока не счел нужным. Поинтересуйся у него сам, как он к этой статье отнесся. А тебе посылаю обновленный текст, посмотри, может, что-то захочешь уточнить.

Твои размышления о неизбежной исторической расплате за карнавал Серебряного века, за не услышанные сигналы катастрофы, за декадентское забвение морали и т.п. не могут не навести на вопрос: не придется ли нашему времени расплачиваться за отказ от системы ценностей («незыблемой скáлы»), за многое? Тревожные предощущения нарастают все явственней, в России по-своему, но в Европе тоже – и как сопротивляться развитию, не зависящему от отдельных людей? Только самим держаться.

И еще о духе исключительности, который ты уловил в Москве: в чем ты его ощутил?

Обнимаю тебя. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM441
29 января 2010

Дорогой Марк, спасибо!! Я переслал предисловие Борису Марковскому (он, а не Савкин, выполняет всю практическую работу).

Пытаюсь сообразить, кому можно предложить «Вначале была мысль». Я посмотрел «Арион» – это, действительно, не то. С Ларисой Щиголь я пока ещё не связывался; позвонить можно будет сегодня вечером. Меня, однако, смущает то, что у неё в портфеле уже есть и твои тексты, и, кажется, мои; дело может затянуться. В виде резерва я подумал о ньюйоркском «Новом журнале» (на самом деле самом старом русском журнале за границей): издание солидное, с хорошей репутацией, правда, немного антикварное и представленное не слишком блестящим составом авторов. Редактор Марина Адамович, по-моему, относится ко мне хорошо. Постскриптум в конце своих примечаний я похерил.

О «духе исключительности». Я уловил его, общаясь (весьма поверхностно) с писателями в Москве. Как бы это выразиться. Это сознание – возможно, унаследованное от недавнего сословного прошлого – принадлежности к особому кругу, некоторым образом к элите; своего рода заносчивость, но не обращённая к собеседнику и вообще ни к кому конкретно, а как бы излучаемая вовне, в воздух. Очень, как мне кажется, понятная и даже трогательная, если вспомнить, что такое писатель в этом обществе. Войди сюда какой-нибудь обычный посторонний человек, он бы спросил: а кто это такие?.. А ещё вспоминаются стихи Блока: «За городом жили поэты...»

Мне это чувство, если я его правильно уловил, всегда было чуждо. Мешал какой-то стыд. Литература – дело домашнее, домотканое. И если говорить о среде, об «избранности», то она у писателя, я думаю, не горизонтальная, а вертикальная. Я смотрю на свои полки с портретами на обложках: Пушкин, Тютчев, Мандельштам, Томас Манн, Пруст, Борхес, кто там ещё. Вот где твоя компания, вот где можно держать голову высоко, – если, конечно вооружиться надеждой, что тебя не остановит при входе в эти чертоги надменный швейцар.

Твой Г.


CharM442
2 февр 2010

Попытки разузнать, где бы можно было тиснуть цикл, неутешительны, дорогой Марк. Блюменкранц отозвался о «В начале...» весьма доброжелательно, но «Вторая навигация» не печатает стихов. Что касается «Зарубежных записок», то, как я узнал только что от Ларисы, – новость, которую ей сообщили сегодня, – журнал приостанавливается, предположительно на полгода. Даже полностью готовый первый номер за 2010 год выпустить не удастся. У спонсоров, находящихся в Дортмунде, нет денег, они в долгах, и даже арендную плату за помещение, где издаётся рекламно-информационный журнал, который позволял им финансировать «Зарубежные записки», якобы вносить в данный момент не в состоянии. Надеются всё же поправить свои дела, но пока что... Между тем журнал приобрёл за эти пять лет хорошее имя, считается престижным.

Кстати, ходят разговоры, что и у некоторых российских журналов – «Звезда», «Новый мир» – финансовые дела снова пошли вниз.

Соваться в какое-нибудь из сетевых изданий мне определённо не хочется.

Как ты там, чем занят?

Обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


4.2.10

Печальная новость, дорогой Гена. Журнал ожидал кризисных неприятностей год назад, казалось, что уже обошлось – ан еще разрастается. Не ожидал я от немцев.

А что твоя Алетейя? Я посылал им свое предисловие недели три назад, ты на прошлой неделе послал еще раз – странно, что не откликаются. Подошел ли им текст, что с твоим Собранием?

На днях умер Сэлинджер, ему был 91 год, ровно полжизни, 45 лет, он не печатался. Все гадали: пишет для себя, не пишет? Сейчас сын будто бы объявил, что весь его дом буквально завален неизвестными рукописями. Я когда-то о нем думал: что мог писать человек, не нуждавшийся в читателе, отклике, проверке, обратной, как теперь говорят, связи, в контакте с современниками, страной, миром? Говорят, он выходил за ограду своего дома на холме только в супермаркет, да вечерами в ресторан или кафе, ел там на кухне, чтобы не общаться с людьми. Что он мог знать о жизни и проблемах этих людей, общества, о современной культуре, языке, наконец, откуда? Из телевидения, из Интернета, (который появился сравнительно недавно)? Можно ожидать что-то о философии (известно его последнее увлечение дзен-буддизмом), об истории, какую-нибудь сказочную фантастику, но художественную прозу? Если явится действительный шедевр, это можно будет считать чудом – соблазнительным, между прочим, для многих. Сколько затаенных гениев пишут сейчас, прячась от оценочного взгляда, ориентируясь только на вечность. Мы по себе, а больше по великим предшественникам знали, что такое невозможность годами, десятилетиями публиковаться. Мандельштам страдал без читателя, Булгаков и Платонов искали возможности напечататься, калечили ради этого свои тексты. В любом случае писателю надо было вступать в отношения с жизнью, людьми, государством, миром, кормиться, вбирать и перерабатывать ежедневные впечатления, искать, сомневаться. Ты размышлял о Гоголе, которому надо было уехать из страны, чтобы о ней писать, но он жил все же среди людей, и прожил всего 43 года, Чехов 44. А тут 45 лет писательского затвора. Интересно будет почитать, что в результате возникло.

Будь здоров. Обнимаю тебя. Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM443
6 февр 2010

Дорогой Марк,

вчера я закончил вычитку материалов первого тома моих сочинений, книга свёрстана в следующем составе: М. Харитонов «Нам нужно восстанавливать память»; Я Воскресение и Жизнь; К северу от будущего; Антивремя; День рождения инфанты; Соната опус 90.

Несколько пёстрый состав объясняется тем, что нужно было уложиться в предусмотренный объём каждого тома – 450 страниц.

Тебе не ответили из Алетейи, так как издатель не занимается отбором и выверкой текстов и прочей технической работой, а также перепиской с авторами. Всем этим ведает его представитель Борис Марковский (поэт и издатель журнала «Крещатик»), живущий в маленьком городке здесь, в Германии, и с которым я общаюсь по телефону и интернету.

Придумал ли ты что-нибудь с циклом «В начале...»? Может быть, мне связаться с Мариной Адамович («Новый Журнал»)?

Есть очень слабая надежда, что первый номер «Зарубежных записок» всё ж таки выйдет. Он лежит в типографии, но спонсоры (кстати, не немцы, а мелкие русские предприниматели) отказываются внести деньги.

Наступила оттепель, поют птицы. Я, как могу, борюсь с унынием. Помогает музыка. Финал волшебного струнного квинтета Дворжака зовёт взбодриться, вспомнить давно исчезнувшую радость существования. Вздёрнуть слабеющий мускул жизни.

В последнем выпуске «Воплей» (в Журнальном зале интернета) появилась любопытная статья И. Роднянской «Пророки конца эона», речь среди прочего о мумификации высокой культуры, о некоторых сочинениях последнего времени, например, нашумевших книгах композитора и культур-философа В. Мартынова и Марии Виролайнен. («Мы стоим на грани крупнейшего слома времени, крупнейшей качественной трансформации культуры... очень скоро мир будет по-новому различён, в нем будут проведены другие границы»).

Можно увидеть в этом и нечто в самом деле жгуче-современное, и обновление традиционного похоронного обряда. Меня сии пророчества всё же не вполне убеждают, я сочинил для себя другой прогноз: не исчезновение, а дальнейшая инкапсуляция творчества – искусства, литературы и музыки – по примеру и образцу Высокого средневековья.

Так уединился ныне покойный Сэлинджер. Возможно ли, спрашивал ты, написать что-нибудь путное «человеку, не нуждавшемуся в читателе, отклике, проверке... в контакте с современниками, страной, миром?» Почему бы и нет.

Обнимаю тебя. Г


М. Харитонов – Б. Хазанову


11.2.10

Дорогой Гена!

Я тоже обратил внимание на статью Ирины Роднянской в «Воплях». Ощущение культурной неудовлетворенности и тревоги разрастается все явственней. «Мы стоим на грани крупнейшего слома времени, крупнейшей качественной трансформации культуры, – цитирует она другого автора, – ... и это неминуемо повлечет за собой другой способ существования человечества». Тут ничего не скажешь, это происходит уже сейчас, мы перемены чувствуем каждый день на себе (наша электронная переписка и чтение статей в интернете – тоже элементы нового культурного существования, как и фотография, вынудившая когда-то меняться традиционную живопись, как кино и телевидение, породившие не просто новые искусства – новый взгляд на мир, новое ощущение мира), и развитие непредсказуемо ускоряется.

«Люди, обретшие зрение в 40-70-х годах ХХ века и еще являющиеся “носителями культуры”, – цитирует автор дальше, – окажутся в роли того “естественного человека”, глазам которого цивилизация предстанет как немыслимая диковина». Нет ли тут высокомерия – себя, то есть нынешних стариков считать последними «носителями культуры»? Может, те, кто «обретают зрение» в новом тысячелетии, скорей вправе ощущать себя «естественными людьми»? Культура не может не меняться. Проблема в том, чтобы не допустить провала, пропасти между унаследованными ценностями, которые мы продолжаем считать основополагающими, вечными, и тем, что формируется на наших глазах, еще не совсем различимое.

Не совсем представляю, что такое в наше время «инкапсуляция творчества по примеру и образцу Высокого средневековья». В Средние века об этой инкапсуляции могли позаботиться церковные, монастырские структуры, они поощряли и субсидировали искусства. «Инкапсулированная» литература – это не то же, что уединившийся на десятилетия литератор. Таких обособленных одиночек сейчас тысячи, а может, миллионы в интернете, иногда они объединяются в группировки, других могут не знать и вполне обходятся без авторитетной экспертной оценки, довольствуются друг другом или сами собой. Считать ли это литературой? Гессевская Касталия тоже была структурой монастырского типа, там строжайшей экспертной оценке подвергались творения не художественные, их можно было формализовать по правилам логики, даже математики, поэзия там не случайно была запрещена. Гессе хорошо почувствовал нежизнеспособность такой «инкапсуляции».

Мне часто приходит на ум сравнение с временами, когда великая римская цивилизация сменялась христианской, не из-за варварских вторжений, насильственных разрушений – больше от внутренней усталости, изжитости. Забывались прежние имена, исторические, культурные ценности, праздники, боги, заменялись новыми, постепенно, почти незаметно, из века в век. Не знаю, насколько допустимо такое сравнение. Сейчас перемены происходят несравненно быстрей, потому мы их и чувствуем. Я вспомнил верлибр, написанный уже почти десять лет назад – как раз о том же. Ты его знаешь, напомню еще раз.

[Анфестерии]

Будь здоров. Обнимаю тебя. Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM444
17 февр 2010

Дорогой Марк,

конечно, я помню стихотворение, которое ты мне прислал в последнем письме, оно мне тогда понравилось, нравится и сейчас.

Сравнение нашей эпохи с последними временами Рима приходило в голову не раз – и во время революции, и позже; мне оно казалось уместным, когда я сочинял роман «После нас потоп» (крушение царской и в особенности советской империи). Но я думаю, что сравнение это работает всё меньше, сходство всё больше отступает перед тем неслыханным, что совершается уже на наших глазах.

Если же вернуться к моей квази-теории инкапсуляции, то, конечно, ссылка на Средневековье условна, как всякая метафора. Ты напоминаешь о предостережении Гессе. Но я убеждён, что, вопреки кажущейся нежизнеспособности, замкнувшаяся в себе высокая культура не только возможна, она уже есть. Она существует хотя бы потому, что мы живы. Мне не нужна Педагогическая провинция, не нужны монастырские стены и кельи. Литературу отстраняет от массы – парадоксальным образозом даже защищает – стена денег. Утешительные разговоры насчёт взаимовлияния или даже слияния настоящей литературы и мусорной – бесполезны. Напротив, ров становится всё глубже. Литература уходит в себя, в катакомбы, где и продолжает своё существование, её «потребители» немногочисленны в сравнении с миллионной толпой, но невидимая республика духа не умирает.

Я продолжаю заниматься вычиткой старых вещей, покончил со вторым томом. Решился предложить твой цикл с комментариями «Новому Журналу» (ты не ответил на мой вопрос, я принял это за знак того, что не возражаешь; впрочем, только предложил, а не послал), написал редакторше, но ответа нет.

Ну вот, на сегодня genug.

Обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


23.2.10

Давно у нас не было такой полноценной зимы, дорогой Гена, почти три месяца ровных морозов. Вчера был очередной погодный рекорд: после трехдневного снегопада высота снежного покрова 63 см. Вспомнились школьные годы, когда я расчищал у дома дорожки, сугробы по плечо. Сегодня солнце, синее, уже по-весеннему немного фиолетовое небо, сияющий лес, мы сбегали на лыжах.

Возможно, из-за такой устойчивой, приятной для меня погоды у меня приличная работоспособность, очередной раз проложил первую половину романа (теперь это определенно роман), продолжаю прокладывать вторую. Я не из тех авторов, которые пишут последовательно, от главы к главе, у меня уже, в общем, выстроено все целиком, но приходится возвращаться к не вполне решенным, пропущенным, неясным местам, переделывать, переосмысливать, а значит, переписывать и другие места, и так несчетное число раз, ты это знаешь. Гоголь называл цифру 8-9 раз, компьютер избавляет от подсчетов, и черновики не сохраняются. Огромное облегчение работы.

Приходится иногда отвлекаться. Сегодня 20-я годовщина смерти Давида Самойлова, 1 июня будет его 90-летие, я написал о нем эссе для журнала «Лехаим». Время назад выступал на вечере его памяти в ЦДЛ. Большой зал был полон, значит, его помнят, читают. Вышли наиболее полные сборники его поэзии и прозы, многое для меня было новым. Но это все равно не прежняя популярность, когда билеты на выступления Самойлова спрашивали от Садового кольца, а книг было не достать. Недавно у меня была молодая дама, редактор телевидения, я спросил ее, каких современных писателей она знает. (Меня она, разумеется, не знала, хотя пришла просить меня об участии в программе, совершенно мне чуждой). Напряглась, пришлось подсказывать. Искандера знаете? Нет. Самойлова? Нет. Сорокина, Пелевина? Что-то слышала. Читать вообще нет времени, с утра до вечера на работе. Та же история была с третьекурсниками филологического факультета. Искандера даже не слышали (это, по правде сказать, меня удивляет), Битова тоже, на Сорокина и Пелевина откликнулись радостно: конечно.

Это на тему о будущем литературы. Пока мы работаем (достойно), она будет в любом случае существовать, и читатели при нашей жизни еще останутся. Вопрос, как изменятся со временем сами основы культуры, существования людей, их мозги, глаза, человеческие представления. Я об этом, впрочем, уже давно размышлял в «Апологии литературы».

Техническая проблема: как донести написанное не только до нынешнего читателя, но и для возможного будущего. Бумажное собрание сочинений, что говорить, самый желанный вариант, но в твоем случае, как я понимаю, он все-таки требует авторских вложений. Я с помощью Никитина-Перенского начал выкладывать свое собрание сочинений в его электронную библиотеку. Тоже способ. За год-другой тексты могут набрать тысячи две-три посещений. Заглядывают, конечно, по большей части из любопытства, но если хотя бы треть посетителей читает – уже неплохо. Грех жаловаться, у меня ведь практически все написанное издано, кроме разве что сборника верлибров, они печатались только в периодике. Тот же «Лехаим» сейчас собирается публиковать подборку. (А насчет «В начале...» – конечно, показывай, кому сочтешь нужным, я уже об этом говорил).

В первом томе твоего «Собрания» нет «Часа короля» – наверно, потому, что он вошел в отдельную книгу того же издательства, я ее не видел. Хорошо, если сделают оформление для всех общее, без нумерации.

Когда ты ждешь первый том? Пиши.

Обнимаю тебя. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM445
24 февр 2010

Завидую тебе, дорогой Марк, я уже сто лет как не становился на лыжи. Когда-то мы с Лорой довольно много катались и в Перлахском лесу здесь, в Мюнхене, и в деревне Захранг на австрийской границе, четыре весны подряд ездили в Доломиты, в Итальянский Тироль, и жили в гостинице в деревне Deutschnofen, где хозяйка нас знала, где вокруг цепи гор, где горел на закате знаменитый хребет Rosengarten, поднимались выше, на лыжную базу Lavazé или ездили вниз, в городок Cavalese, – наверху была зима, там жили немцы, а внизу цвели цветы, лето, Италия. Дела давно минувших дней. И Лоры больше нет.

Снег? Я тоже помню, как однажды бригада расчищала железнодорожный путь, не расчищала, а откапывала: образовался туннель со стенами снега в человеческий рост.

Я обычно тружусь над своими текстами примерно так же, как и ты, без конца возвращаюсь к написанному. Но сейчас не могу ничего писать, занимаюсь вычиткой, просмотрел ещё раз почти до конца оба первых тома. Во второй том вошли следующие сочинения: Нагльфар в океане времен, Хроника N, Третье время, Час короля. Мне прислали проект обложек. Они, как и ты советуешь, выдержаны в одном стиле.

Сочинителю трудно быть корректором, корректура – это особый способ чтения, особая профессия, между тем как автора отвлекает содержание. Странное это чувство – разглядывать давно написанное и не читанное. Кое-что раздражает – например, обилие рассуждений в «Нагльфаре», чуть ли не по каждомк поводу. Мне пришлось некоторые абзацы вычёркивать, хотя это, в общем, не слишком похвальная манера – вмешиваться в старые тексты, живущие собственной жизнью. Но разного рода несовершенство лежит как на ладони. И всё же мне стало задним числом жаль, что этот роман в России не обратил на себя внимания (Елена Тихомирова не в счёт – это заграница): в сущности, это «идейный» роман и вдобавок очень русский, местами пародийный, и, хотя действие происходит давно, в годы, которые сейчас кажутся мёртвыми, накануне войны, в его проблематике и философии – если это можно так назвать – много такого, что остаётся жгучим и настырным по сей день. Так мне, по крайней мере, кажется. Значит ли это, что мы слишком хороши для российских литературных критиков, – или наоборот, что они для нас слишком хороши? Можно ли вообще требовать от критика, чтобы он вникал в разного рода реминисценции и отсылки, чувствовал иронию и умел отличать её от серьёзности, вообще умел бы блуждать по этому лабиринту и не заблудиться, – словом, можно ли ожидать от критика, чтобы он терпеливо и внимательно дочитал всё до конца?

Но мы пишем (скажешь ты) не для критиков; для кого же? Для других сочинителей? Но они заняты собственной работой. Так мы снова возвращаемся к нашим ламентациям. Твой разговор с телевизионной редакторшей, конечно, замечателен, но он меня не слишком удивляет. Журналисты, а тем более сотрудники телевидения, книг не читают: некогда, и вообще это не по их части. В лучшем случае перелистываются книжки, ставшие особо модными или сесационными, о чём опять-таки они узнают от других журналистов. Поэтому так важно читать газеты, просматривать программы других телевидений и т.п. Необходимо вовремя, налету поймать то, что у нас здесь называется Stichwörter: расхожие словечки, пароли актуальности, выражения, означающие, что мы «в курсе дела», en vogue.

А то, что студенты-филологи не знакомы с современной русской литературой, разве что слышали о Пелевине и Сорокине, и не более того, – может быть, тоже в порядке вещей. В бытность мою студентом я не читал тогдашних писателей, не помню, чтобы когда-нибудь держал в руках литературные журналы. Правда, это было другое время, советская литература, a priori порождавшая уверенность, что всё это – для подростков. Когда я видел в коридоре нашего филологического факультета расписание занятий на русском отделении, «семинар по Исаковскому», что-нибудь такое, – я высокомерно пожимал плечами. Но, может быть, и с третьекурсниками, упомянутыми тобой, происходит то же самое: дескать, не стоит тратить времени.

Конечно, трудно отделаться от желания сохранить и донести написанное, как ты пишешь, «не только до нынешнего читателя, но и для возможного будущего». На-днях я разговаривал по телефону с Андреем Никитиным. Он хворал, в доме маленький ребёнок и так далее, кроме того, он работает в немецкой фирме и достаточно занят. Тем не менее он усердно занимается библиотекой, постоянно пополняет её, очень приветствует твоё намерение поместить у него собрание сочинений.

Я забыл о годовщине смерти Д. Самойлова и его близком 90-летии, хотя недавно вновь, в который раз, перечитывал «Историю одной влюблённости», перелистывал «Подённые записи» самого Давида. Я рад, что Самойлов не забыт, в отличие от большинства поэтов, его современников. Юра Колкер прислал мне свою статью о Самойлове – как всегда, задиристую, местами блестяшую, весьма грубую и достаточно спорную. По его просьбе я сделал для него две примечательных (и довольно комичных) выписки о евреях из дневника Самойлова, пример вечно живого Selbsthaß. Вот они:


«9 июля 1978.

У евреев есть одна привилегия – избирать нацию. Но нация часто вовсе и не стремится, чтобы её избирали евреи. Это неудобство, неприятность, иногда даже – кровавая трагедия, зато и залог бескорыстия выбора.

Если выбор не означает перевеса обязанностей над правами, он ничего не стоит.

Поэтому с величайшей осторожностью надо относиться к эмиграции евреев. Еврей-эмигрант перестаёт быть русским, как только покидает Россию. Он становится немецким, французским или американским евреем родом из России. Русский эмигрант – русский изгнанник. Еврейский – человек, воспользовавшийся привилегией выбора нации и – часто – отдавший предпочтение правам над обязанностями.

Все слова в защиту русской культуры в устах еврейских эмигрантов – блеф.

Культуру, в силу взятых обязанностей, они имеют право защищать здесь. Там нация не налагает эту обязанность.

Сионисты или космополиты, со своим эгоцентризмом, в сто раз честнее, чем наши еврейские диссиденты со своими клятвами в любви к России и русской культуре и со своими жалкими словами о том, что не хотят, чтобы обижали их детей.

Для русского еврея обязанность быть русским выше права на личную свободу».


«10 августа 1988.

Литературовед М.Эпштейн (весьма неглупый) судит в своём снобизме русскую литературу и русскую нацию за бесплодность тоски. Тоска эта – по высшему, что и отличает русских от наций, лишённых тоски. Эта тоска становится бескорыстным, бесстрашным действием в грозные часы русской истории. Тогда она победительна, победна. Русская тоска – тоска по свободе в вечной несвободе, к которой могла бы привыкнуть любая другая нация, кроме русских и испанцев».


Обнимаю тебя, дорогой друг мой. Будь здоров. Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


2.3.10

Не знаешь, откуда беды ждать, дорогой Гена. Вдруг стало резко ухудшаться зрение Гали, диагностировали возрастную макулярную дегенерацию, кажется, так, ты, наверное, знаешь. До недавнего времени это было чревато вероятной слепотой, но года три назад появилось лекарство, способное остановить развитие. Проблема в том, что три инъекции стоят 180 тыс. рублей, т.е. по нынешнему курсу 60 тыс. долларов, для нас немало. У вас, наверно, это может оплатить больничная касса. Но уже сделали первую инъекцию, предстоят еще две с периодом три недели. Будем надеяться.

Медицинские дела. Помнишь, два месяца назад я тебе писал о товарище, которого под новый год положили в больницу с диагнозом «непроходимость кишечника», но лечить не начинали, потому что врачи ушли на десятидневные новогодние каникулы. У него оказался рак, множественные метастазы, вчера мы его хоронили. Наверно, все равно бы умер, но хоть меньше мучился бы. Дома он так от боли кричал, что вызванный врач предложил отправить его в психиатрическую больницу. Наша медицина.

Книги самойловских дневников у меня нет, я читал их в журнале, то и дело недоумевая. Он был умнейший человек, когда-то я слушал его размышления восхищенно. Сейчас читаю: то ли я изменился, то ли время? Для своей статьи я перечитывал его книгу «Памятные записки» – какую же ерунду он пишет о евреях, о России, о Солженицыне, о Бродском, о других писателях и поэтах! Даже язык какой-то перекрученный. Открываю том стихов – совсем другой ум, другой язык, другой человек: над всем и во всем музыка. (Хотя и среди стихов есть сомнительные, в посмертный сборник включены неизвестные мне прежде – лучше бы некоторые не печатать: «России нужны слова о правде, / Поскольку живет она правды ради»). Вспоминаются концепции о двух полушариях головного мозга, одно из которых заведует искусством, другое сферой рационального, у разных людей лучше бывает развито левое или правое.

Что еще? Гале среди всех бед предложили участвовать в небольшой выставке, завтра вернисаж. Ее сайт существенно пополнился новой живописью, загляни, адрес у тебя есть.

Как твои дела? Обнимаю тебя. Будь здоров. Твой М.


2.3.10

Поправка: не 60 тыс. $, а 6 тыс. Тоже немало. М.Х.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM446
2. März 2010

Дорогой Марк, когда я увидел эту цифру – 60 000 долл., мороз пробежал по коже. Слава Богу, в десять раз меньше; и, однако ж!.. Это означает, что социального страхования не существует, мы вернулись к капитализму эпохи Маркса и Энгельса, хотя уже тогда, точнее, при Бисмарке, рабочее и социалистическое движение добилось введения той системы, которая в общих чертах функционирует по сей день.

Кто не помнит вечные крики о том, что мы всем обязаны партии и правительству и, как пел Лисициан, «у родины вечно в долгу». Я, однако, с этой родиной рассчитался, проработав всю жизнь и ничего теперь не получая. Лет пять-шесть тому назад я стал терять зрение, правда, у меня были всего лишь катаракта и глаукома. Мне оперировали оба глаза, и за это я практически ничего не платил. То есть, конечно, платил и плачу все годы в больничную кассу (Allgemeine Ortskrankenkasse, AOK) взносы, которые ежемесячно вырубает с моего счёта банк. Я остаюсь так называемым полноправным членом кассы, с правом лечения для членов семьи, и после того, как стал пенсионером. Но пенсия моя очень мала, поэтому половину взноса, весьма немалого, берёт на себя сама касса. Вообще же здравоохранение в Германии – постоянная тема парламентских дебатов, то и дело предлагаются, иногда осуществляются частичные реформы, поправки и т.п. В этих вопросах, как всегда, приходится выбирать компромиссное решение, проще говоря, довольствоваться наименьшим злом. Со времени моей работы врачом медицина сделала огромный прыжок, сделалась очень дорогой, но, как сказал однажды Андре Моруа, чью речь на конгрессе хирургов я когда-то перевёл и публиковал в журнале «Химия и жизнь», «прогресс науки поразителен, тем не менее смертность человечества как была, так и осталась стопроцентной».

Будем надеяться, что лечение у Гали остановит процесс. Toi, toi, как говорят у нас тут.

Кстати, я тебе однажды уже писал, что почему-то не удаётся открыть в интернете её сайт. Альбомы Гали, которые вы мне подарили, лежат у меня перед глазами, время от времени я их перелистываю.

Мои дела? Я закончил вычитку и корректуру двух первых томов. Они отправились в Петербург. Теперь жду, когда Борис Марковский отсканирует и пришлёт другие вещи. Кроме того, я читал и правил сканированный текст моей книжки о Ньютоне: кажется, я писал тебе, что Янович хочет её переиздать. Наступила пауза, я стал переписывать одну вещь, тоже не новую и тебе, кажется, знакомую: «Взгляни на иероглиф». Так что особо хвастать нечем. Живу скучно, хожу время от времени в концерты. Возобновились мои вещания в литературном кружке. Я теперь в Мюнхене сделался ветераном эмиграции.

Обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


6.3.10

Дорогой Гена, Блюменкранц попросил у меня текст для очередной "Навигации", посмотри и ты. Кое-что тебе знакомо, но есть и новое, можно обсудить. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM447
7. März 2010

Дорогой Марк! Отказ от дневника в его изначальном виде (о чём я всё же не перестаю сожалеть) не изменил главному и ценному – тому, что, в отличие от других, внешне близких жанров (публицистика, эссеистика), твоя Стенография воздерживается от выводов, от завершающих резюме, короче, от «решений»: перед читателем – размышления, свободные от категоричности, готовые в любую минуту ревизовать сказанное. Я люблю фразу, извлечённую из Талмуда: «...но, может быть, справедливо и обратное».

Как всегда, я читал твои заметки с живым интересом – лучше сказать, проглотил. Их, конечно, надо напечатать во «Второй навигации». Но подумай, не стоит ли всё-таки вернуться к аутентичным дневниковым записям.

С твоими мыслями касательно Л. Рубинштейна я в общем солидарен; подозреваю, что его инвективы по крайней мере отчасти порождены отвращением к вечным крикам о родине, которой мы обязаны всем и т.д.; дошло до того, что самое слово «родина» сделалось непристойным. Другая причина – столь знакомое, тотальное разочарование в России. Его знали Чаадаев, Печерин.

Об «Андрее Рублёве». Я давно видел этот фильм; он незабываем. Ты прав: там никто, по-видимому, не крестится. Но я не вполне с тобой согласен. Не думаю, что дело в цензурном запрете: картина и без того до такой степени несоветская, вне-советская, что не зря пролежала так долго на полке. С другой стороны, покойный Солженицын увидел в ней поношение русской истории – совершенно так же, как Дезик Самойлов порицал автора «Двух Иванов» за неуважение к России с её прошлым. (Вообще я нахожу нечто общее в замысле «Андрея Рублёва» с твоим романом.)

Нет, историзм фильма (поскольку можно говорить об историзме в художественном произведении) от этого мнимого упущения, мне кажется, ничуть не страдает. И художественная убедительность не страдает. Оттого, быть может, и не обратили внимания, что никто не осеняет себя по каждому поводу крестным знамением. В нём нет нужды. Оно, так сказать, присутствует в фильме разве лишь имплицитно. Боюсь, что иначе оно отзывало бы фальшью. Фильм далёк от традиционного благолепного христианства. Скорее это фильм о катастрофе христианства. Об этом говорят повторяющиеся, почти навязчивые сцены безнаказанной жестокости, коварства, бесчеловечности. Князей меньше всего интересует вопрос веры. Строительство собора, как и отливка колокола – дело не веры, а политики, притом достаточно низкой. Монах, товарищ Андрея по монастырю, оказывается предателем. Вставной эпизод с «русским Христом» – картина мучительной казни, о воскресении ни слова. Спаситель умирает совершенно так же, как в прологе разбивается насмерть мужик, который прыгает с колокольни в уверенности, что крылья удержат его от падения. Это символ обманутой веры. Другая символическая деталь: Рублёв и Даниил Чёрный в поле, Андрей полон сомнений, Даниил говорит: «Эх! А я такого чёрта придумал».

В картине Тарковского метафора искусствоведения – молчание художника (общирный «немой» период в биографии Рублёва, и без того крайне скудной) – реализована буквально: он даёт обет молчания. Только один раз, мельком, мы видим его за работой: он рисует иконку, сидя на пороге храма. Тут нет места плакатному вероисповеданию. Во всяком случае, мы можем только догадываться (что ты и сделал), как мог готовиться к своему труду Андрей Рублёв. Умолчание Тарковского было сознательным, оно отвечает художественному заданию фильма, отказу от того, чего ожидает зритель, что лежит на поверхности. Ещё раньше (в фильме) Феофан Грек, восставший от смерти не то на самом деле, не то в сновидениях ученика, – незабываемая сцена, – отмахивается от вопроса о загробной жизни: это неинтересно. Искусство, служение красоте – вот главное. Для него и уготована вечность. Искусство бессмертно и кажется единственным противовесом ужасу существования в XV веке.

Ещё я хотел сказать о Сети, «паутине» (касательно твоих соображений о блогах), но потом решил, что просто пошлю тебе статейку, которую накропал, сидючи в Стокгольме, словно ничем другим не было заняться, как ответ на Открытое письмо А. Машевского в основанном им электронном альманахе Folio verso. Статья слабенькая, ничего нового, но всё же речь идёт о чём-то меня занимавшем – разочаровании в интернете, самом демократическом способе распространения литературы, превратившемся в помойку.

Жму руку, обнимаю. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


8.3.10

Дорогой Гена, твою статью о Сети ты присылал мне еще года три назад, сомнение, помнится, у меня вызвала лишь твоя надежда на толстые журналы.

Что до «Рублева»: переносить менталитет 20-го века в 14-15-й – не просто анахронизм. Показать, как Рублев «рисует иконку, сидя на пороге храма», значит игнорировать подлинную, религиозную суть монастырской иконописи. (Вспоминается нелепая статуя Рублева во Владимире: сидит, картинно держа перед собой доску, смотрит куда-то. Этюды он, что ли, рисует, пейзажик, портрет?) Как готовился к своему труду иконописец, нам не нужно догадываться – мы это знаем по историческим документам. «Искусство, служение красоте» – это о других временах, других занятиях. Какое там «плакатное вероисповедание»! Умберто Эко себе таких смещений не позволил бы, он может быть атеистом, но он вырос в культуре, где представление о религиозной, монастырской традиции было живым. Твое письмо заставило меня подумать, что показать монахов, ищущих вдохновения в молитве, Тарковскому действительно помешала не цензура, он вырос и воспитан в той же культуре, что мы, его тогдашние зрители, не способные еще ощутить воздух другого времени, понять основы далекой от нас жизни. Какая «катастрофа христианства» в 15-м веке? Жестокость и бесчеловечность сопровождала все века при всех религиях. Я к чему-то начал прикасаться, работая над «Иванами». Все мы запоздало начинаем многое переоценивать.

Блюменкранц написал мне, что хочет печатать эту «Стенографию».

Обнимаю, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM448
9. März 2010

Дорогой Марк, я твои контраргументы не отвергаю, просто мне кажется, что они в значительной мере вызваны иным отношением к фильму «Андрей Рублёв», чем моё отношение. Ты подходишь к этой работе с требованием историзма, для тебя абсолютно недопустимо, как ты пишешь «переносить менталитет XX века в XIV–XV», – если такой перенос в самом деле происходит. Я бы на это ответил, что модернизация истории, как всякое искажение истории, не может быть терпимой в научной историографии. Но искусство – другое дело. Не мне рассказывать тебе, что обращение художника к прошлому и обращение с этим прошлым – дело, требующее одновременно и большого такта, и большой смелости.

Я не думаю, что те упущения, которые ты ставишь в упрёк создателю фильма (например, игнорирование – мнимое или действительное – реальной иконописной практики во времена Рублёва, поскольку мы можем судить о ней по историческим документам), вызваны тем простым обстоятельством, что Тарковский вырос и воспитан, по твоим словам, «в той же культуре, что мы, его тогдашние зрители, не способные еще ощутить воздух другого времени...». Эвфемизм, означающий советское воспитание. Нет, – это в самом деле слишком простое объяснение. Я полагаю, что недоговорённость, фрагментарность фильма, как и молчание Рублёва (он говорит редко и мало и, как во многих сценах, в сцене со скоморохом, во время ночного языческого празднества Ивана Купалы, во Владимирском соборе, где работа над фресками, едва начавшись, застопорилась, в сцене набега и пр., смотрит на происходящее, наблюдает, впитывает впечатления жизни, потрясённый ими, безмолвно, – чтобы претворить их в искусство), – сознательный приём, и продиктован он не въевшейся в сознание советской идеологией, а художественной задачей, которая ничего общего с этим воспитанием, с этой идеологией и её примитивным отношением к истории не имеет. Помимо прочего, она, эта режиссёрская тактика, есть, по-моему, проявление большого такта художника, когда он имеет дело с исторической фигурой, о которой почти ничего не известно.

Мало сказать – такта. Отсутствие биографии – известны лишь отдельные места и приблизительнын даты, где и когда на короткое появлялся Рублёв, – есть сама по себе необходимая часть его облика, если угодно, своего рода полулегендарная квази–биография, чарующая, завораживающая художника своей тайной, как это и происходило, я думаю, с Тарковским.

Кстати, почему сидение с иконкой в руках (в фильме, а не на памятнике, который я не видел) показалось тебе странным, исторически неправдоподобным? Почему мы не можем – отнюдь не вопреки всему, что известно о подготовке средневекового иконописца к своему труду, – почему не можем согласиться с тем, что ему приходилось выполнять необходимую предварительную работу, делать наброски, этюды, прежде чем взяться за расписывание стен, монументальные фрески, требующие, как ты знаешь, однократного исполнения без поправок?

Две великие темы, я думаю, породили этот фильм: искусство и религия, и, мне кажется, что их соединение, добивался ли этого сознательно Андрей Тарковский или нет, превращается в столкновение. Вера и художество перед лицом звериной действительности. Не знаю, можно ли это назвать модернизацией (против которой, впрочем, коль скоро речь идёт о художественном произведении, я не возражаю), но я воспринимаю фильм как чрезвычайно современный. Тебя удивили слова о катастрофе христианства. Она повторялась не раз, и не с одним только православием, хотя XV век, русское Предвозрождение (термин Д.Лихачёва), – достаточно убедительный пример. Считается, что христианское мирочувствие в Европе пострадало от Ренессанса, Гуманизма, становления новой науки и т.д., – гораздо более жестокий удар нанесла конкретная реальная действительность. В самом общем смысле можно сказать, – а в Двадцатом веке на эту очевидную для всех реальность стало попросту невозможно закрывать глаза, – считает, что христианство не удалось. Говоря прямо – потерпело крах. Что же удалось? То, что подсказано фильмом Тарковского, что стало в конце концов альтернативой традиционной вере, последним, может быть, прибежищем человечности: искусство.

Обнимаю тебя. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


11.3.10

Ты, наверно прав, дорогой Гена, дело в том, что мы по-разному воспринимаем Тарковского. Я ценю у него кинематографическое вещество, без слов. Кадры текущей прозрачной воды, под которой возникают загадочные предметы, панорамы прекрасного мира или гнетущих развалин, проникновенное погружение в живопись, в Брейгеля или Рублева, многозначность переливчатых туманностей – это можно смотреть без конца, это, как музыка, это гениальная поэзия кинематографа. Словесная, литературная, сюжетная составляющая его фильмов (сценарий «Рублева» сочинялся совместно с Андроном Кончаловским) меня, увы, мало восхищала, случалось иной раз, помню, ёжиться от неловкости: премудрости на уровне общих мест. Ничего не поделаешь.

«Христианство не удалось», пишешь ты. А другие религии удались? А проект Человечество удался Творцу?

Обнимаю тебя. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM449
15. März 2010

Дорогой Марк! Зима вернулась, сегодня глухой, мглистый день, косой снег сеется, тишина; день очень похожий на тот – 9 февраля 1977 (в тексте обозначена дата), когда я точно так же стоял у окна, в Москве, и шёл снег, я писал статью для подпольного журнала «Евреи в СССР» об Илье Рубине, кто-то узнал, что он умер, не успев прожить и года в Израиле.

Почему-то сейчас вспомнилось.

Наша с тобой короткая дискуссия об «Андрее Рублёве», очевидно, завершилась. Я снова, после некоторого перерыва, занялся вычитыванием очередного тома моих сочинений, вёрстки, присланной Борисом Марковским, и снова вижу, как пассажи более или менее приемлемые сменяются плохой прозой, вижу опечатки и огрехи, и лишнее, и ненужное, и невнятное, и понимаю, что ничего не поделаешь, пытаюсь лишь поправить какие-то фразы или вычеркнуть вовсе к чертям – и всё такое прочее.

Было время – в Есеновичах, в Калинине, в Москве, – которое можно назвать временем чистого, незамутнённого писательства, когда я вовсе не думал ни о читателях, ни о публикациях, заранее зная, что ничего из того, что я сочиняю, не может быть напечатано ни при какой погоде, и нисколько этим не огорчаясь. Смысл и резон писания состояли исключительно в том, чтобы что-то написать: что-то удовлетворяющее меня, выполнить некоторую задачу. А теперь я каким-то образом коррумпирован, читаю свои изделия разных лет и думаю о том, как они могут быть напечатаны и кто их будет читать. А ведь, в сущности, – можешь мне поверить, что я не кокетничаю перед самим собой, да и возраст уже не тот, – в сущности – какая разница, будут или не будет читать, и кто будет покупать эти книжки. Я остаюсь – думаю, что это чувство тебе знакомо, – один на один, на rendez-vous со своей прозой. И, если продолжить это сравнение, то как бы на свидании с прежней возлюбленной: видишь, как она постарела и подурнела, и... и поглупела. Целые куски, если не целые страницы, надо было написать по-другому: короче, энергичней, да, пожалуй, и логичней. А то и вовсе похерить. Но уже ничего не поделаешь. Придётся публиковать. Это и есть коррупция.

Потом я вдруг нахожу, что кое-что всё же неплохо написано. Меня утешает язык, я ловлюсь на удочку мнимого или действительного благозвучия. Но мои шансы на то, что это будут читать, от этого не увеличиваются, наоборот. Ведь я слишком хорошо понимаю, что мой слог отнюдь не тот, который может сейчас привлечь сочувственное внимание читателей в России (о критиках и говорить нечего). Мой язык – умершая латынь. И я начинаю испытывать что-то вроде загробного высокомерия.

Между прочим, я тут случайно натолкнулся на одно маленькое обсуждение в Журнальном зале интернета, а менно в «Октябре» № 2, там есть подборка под заголовком «Милая корявая литература» – загляни, если будет время и охота. Всё, отсюда глядя, выглядит курьёзно, самый предмет дискуссии – нелепость, а в то же время она показалась мне симптоматичной. Речь идёт о том, что по аналогии со словами «рукопись», «скоропись» и т.п. следует называть плохописью. Можно ли писать плохо, коряво, вульгарно, оставаясь в современной литературе, находя читателя, получая признание? Ответ: не только можно, но и нужно. Таково-де веление времени.

Ну вот; на сегодня хватит.

Обнимаю, крепко жму руку. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


17.3.10

Дорогой Гена!

В заверениях, что мы пишем прежде всего для самих себя, есть доля неумышленного лукавства – но есть и своя правда, как есть она в столь же искренних заверениях всех нынешних интернетовских графоманов. Советская безнадежность поощряла нас искать достойные обоснования. Помнится, я как-то сказал покойному Юре Карабчиевскому: если бы они меня напечатали, я мог бы подумать, что стал писать плохо. Он мне ответил: так думать неправильно – и был совершенно прав. Мандельштам тосковал о читателе, Булгаков и Платонов ради возможности напечататься корежили свои произведения. Разговаривать с самим собой, кричать в пустоту – неестественно.

Дальше начинается тема успеха, но об этом я уже написал в «Способе существования», добавить ничего не могу.

Близкий поворот темы неожиданно предложило мне одно позднее стихотворение Давида Самойлова, я его прежде не знал. Поэт с видимым самоуничижением призывает появление нового гения:


Пришел бы он! Пришел бы он!
Чтоб его имя воссияло,
А мы чтоб стерлись в пыль времен,
Как будто нас и не бывало.
(1982)

Я процитировал эти строки, выступая на вечере памяти Давида в ЦДЛ. Странно, сказал я, зачем это: «Чтоб стерлись в пыль времен»? Можно как угодно относиться к себе и к своим современникам, но нет для меня ничего выше гениального восьмистишия Баратынского:


Мой дар убог и голос мой негромок,
Но я живу, и на земле мое
Кому-нибудь любезно бытие:
Его найдет далекий мой потомок,
В моих стихах: как знать? душа моя
Окажется с душой его в сношенье,
И, как нашел я друга в поколенье,
Читателя найду в потомстве я.


«Окажется с душой его в сношенье» – чего можно желать больше?

Обнимаю, твой М.

Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM450
21. März 2010

Конечно, дорогой Марк, когда уверяют, что пишут единственно из потребности марать бумагу и только для себя, это отзывает кокетничаньем. Всё же, насколько я помню, мои попытки что-то сочинять в те далёкие годы были лишены этого игривого поглядыванья в зеркало. Ненужность и невозможность печататься были conditio sine qua non. Чем-то само собой разумеющемся. Кроме того, мне было стыдно сознаться, что я занимаюсь писательством. Однажды я прочёл в «Литературной газете» (которую всё-таки выписывал, сидя в деревне) интервью с каким-то именитым писателем, который рассказывал, что он провёл лето на своей родной Вологодчине, «где мне всегда хорошо работается». Можно было расхохотаться. «Работается». Вот так работа!

И всё же в этом времяпровождении почти всегда присутствует невидимый адресат, который, однако, обретается где-то очень далеко, пожалуй, даже не в нашем гнусном времени. Не о нём ли говорит Баратынский? Вот он и прочтёт. Но поэты самонадеянней кустарей-прозаиков.

Сегодня воскресенье, тускло, скучно, пасмурно. Скучновато жить на этом свете, дорогой Марк. Но весна, кажется, всё-таки проклюнулась. Почти всё время у меня отнимает чтение вёрстки: таки дожили. По вечерам читаю присланные Беном три толстых тома «Сталин и писатели». Там много гротескного и трагического. Так как писатели меня больше интересуют, чем Великий Ус (который вовсе не кажется мне такой уж таинственной фигурой), я переиначил бы название: «Писатели и С.».

Обнимаю, жму руку. Твой Г.


CharM451
22. März 2010

Не далее как вчера я послал тебе коротенькое письмо, мой дорогой Марк, но сегодня пауза, хочется продолжить. Ты скажешь: нечего делать, вот он и строчит письмо за письмом; это верно. Из-за вычитывания вёрстки (сейчас это третий том) заниматься писанием в собственном смысле почти невозможно. Какие-то туманные проекты бродят в голове, но как и когда за это взяться, если жизненного времени вообще почти уже не осталось? С другой староны, как никогда прежде, чувствуешь, что литература – единственный якорь.

Пришли одно за другим два известия: умерли двое. Абсолютно противоположные люди. Умер Гарри Просс (Harry Pross), старинный друг. Ему было 87. Я знал его лет двадцать или немного больше. Он был известным в Германии политическим историком и журналистом, у меня есть его книги, среди них – прекрасно написанная автобиография «Memoiren eines Inländers». Бывают Ausländer (как я), а он придумал слово Inländer. Мальчишкой в 44 году он был Panzergrenadier, то есть солдатом танковых войск, где-то под Яссами, стоя в открытом люке, был ранен. Мать приехала в госпиталь и уговорила врачей не ампутировать правую руку; он поправился, но рука осталась полупарализованной. После войны стал участником студенческого движения, был учеником Макса Вебера, на всю жизнь сохранил убеждения, которые в Германии принято называть левыми. (Я помню, как однажды Левин фон Вульфен, человек сугубо консервативного образа мыслей, назвал его – разумеется, за глаза – linke Sau.)

Гарри много писал в газетах, был заведующим Бременским радио, профессором Свободного университета Западного Берлина (специальность – социология и средства массовой информации), пережил в Берлине известные события 1968 года, был однажды в Москве, вообще многое видел, многих знал. Заняв денег у друзей, купил по случаю большой крестьянский дом XVII века в Альгое (Allgäu, крайний Юг Баварии), в двух километрах от городка Weiler, на горе, в виду австрийского Форарльберга. Я бывал там много раз, с Лорой и один, останавливался у них; огромная библиотека, музыка, другие гости, бесконечные разговоры, прогулки, как-то раз ездили в Великое княжество Лихтенштейн, в другие места, – всё это близко, и, кстати, Плаасы тоже недалеко – он меня с ними и познакомил. Это были прекрасные времена.

В Вейлере Гарри был организатором и душой ежегодных, так называемых Internationale Kornhaus-Seminare, куда приглашал интересных людей из разных мест и стран. Происходило это в доме, похожем на большой сарай или ангар, бывшем складе зерна, откуда и название. Однажды я был свидетелем спора между Л.З. Копелевым и Вилемом Флуссером; обоих уже нет в живых. Лев Зиновьевич весьма неосторожно вступил в полемику с Флуссером, чемпионом философско-политических контроверз. Флуссер был еврей из Вены (Vilém – это Вильгельм), после аншлюса бежал из Австрии, жил в Лондоне, затем обосновался в Бразилии, где провёл 25 лет, основал научный институт в Рио-де-Жанейро, был колумнистом больших газет, фельетонистом, эссеистом, философом, семиотиком и, кстати, замечательным стилистом (у меня есть одна его книга); четыре языка, включая португальский, были для него родными. В конце концов он вернулся в Европу, поселился в Провансе, сделался знаменит и в Старом Свете, странствовал по Европе от конференции к конференции, с одного симпозиума на другой, и погиб в автомобильной катастрофе поздней осенью 1991 года.

Этот Флуссер (я воспользовался знакомством и перевёл для нашего бывшего журнала его большой доклад о Бразилии, чем вызвал недовольство Копелева) был щуплый, маленький человек с огромным лбом (как у обитателей Луны в романе Уэллса), на котором сидели очки. Был великим краснобаем, говорил быстро, страстно, уверенно, без всяких записей, был ярко выраженной авторитарной личностью. И было опасно иметь с ним дело. Мне казалось, он сильно походил на Лео Нафту из «Волшебной горы».

Гарри Просс был совершенно другой человек. Он был высок, строен, хорош собой, обладал прекрасным чувством юмора. Говорил легко и свободно, но без всяких ораторских ухищрений. Уже при мне Гарри женился на Марианне Кац (несмотря на эту девичью фамилию, она не еврейка) и усыновил её внебрачную дочь Каролину от Клеменса Пóдевильса, отца Бербель – Барбары ф. Вульфен. (Кажется, я однажды уже упоминал о Марианне и о графе Подевильсе.) У Гарри, кроме Каро, было ещё два сына, теперь уже взрослых, – это приёмные дети, некогда взятые из детдома. У обоих позже проявились полукриминальные наклонности, оба беззастенчиво обирали Гарри и Марианну, было много мороки; сейчас вроде бы остепенились.

Вот; а второй человек, о смерти которого я услыхал сегодня утром по радио, – это Вольфганг Вагнер. Ему успело стукнуть 90 лет. Он был внуком Рихарда Вагнера и более чем полустолетним хозяином Дома на Зелёном холме – оперного театра в Байрёйте; целая глава в истории немецкой и европейской музыки. Но я уже как-то выдохся, да и тебя утомил. Вдобавок Вагнер для меня особая тема. В другой раз как-нибудь.

Пиши. Жму руку и обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


28.3.10

Кажется, и до нас все-таки добралась весна, дорогой Гена. Солнце, сияющие лужи, снег быстро тает. А не далее как позавчера я, представь себе, еще сбегал на лыжах. Работаю много, утром долблю свой роман, после прогулки оформляю книгу «Стенография начала века. 2000-2009». По объему получается даже больше, чем предыдущая, за 25 лет, и по моему, содержательней. Все-таки с возрастом умнеешь (надеюсь). Хотелось бы ее издать к уже близкому юбилею, готовься обо мне написать.

У Гали свои хлопоты. Уже прошла через две инъекции, осталась еще одна. И по совпадению ей неожиданно предложили сразу четыре выставки в разных местах. Одна уже закончилась, какие-то работы проданы. На нее положила глаз весьма серьезная галерея, устраивает в ЦДХ на Крымском валу экспозицию ее работ 60-х годов. Считай, уже классика.

Когда появится твой первый том?

Приложу к этому письму два верлибра, из последних. Я набросал их в Черногории, сидя на высокой веранде дочкиного дома, дорабатывал уже в Москве.

Обнимаю, твой М.


Двойной закат

Диск, потускневший, размером с большую монету,
Снизился к морю, к размытой границе,
К темной кайме, и вот прикоснулся низом,
Уже обрезана кромка, погружается в глубину,
Уменьшается на глазах, продвигается все быстрей,
Как в ускоренной съемке, миллиметр за миллиметром.

Так все быстрее, все ощутимей движется с возрастом время.
Его почти не осталось. Только забрезжила мысль,
Не задержалась, погасла, не возвратить, не успеть,
Не найдено слово, осталась не завершенной строка,
Остались долги, обязательства, обещания...
Вот и конец.

Запоздалая ласточка перечеркнула светящийся воздух.
Лодка пристала к берегу, почти с ним слилась.
Угасают письмена и узоры скальных морщин,
Воспоминания погружаются в тень, подробности тают.
Прохладой повеяло из пустоты без пространства...

Вдруг из-под пелены, заменившей, оказывается, горизонт,
Выбился луч, выглянул краешек, стал расти, возрождаясь,
Не пятикопеечный диск – огненный мир, светило.
Значит, еще не закончен день, голоса не утихли,
Высветляются заново, укрупняясь, резные листья и травы,
Разрастается каждый миг – как в палате реанимации Возвращение из беспамятного провала.
Небывалая ясность, похожая на понимание.
Значит, еще даровано время, конец отсрочен,
Надолго ли, нет ли – переживи еще раз сполна,
Заново, как до сих пор по-настоящему не сумел.

Высвободился во всю мощь раскаленно-холодный диск,
Сияет, не ослепляя, прекрасней, ясней, чем был,
Чтобы уйти неизбежно в края, где его еще ждут,
Но все-таки не сейчас, погодя. Ночные спокойные тени
Дожидаются там, где закат уже пережит.
На просвет чернеет остаток вина в стакане.
Что ж, допьем. Сияние не бесконечно.
Вознесем на прощание благодарность за все, что нам было дано.


Судьба


1

Судьба суждена, судьею назначен срок,
Какой, под конец узнаешь,
А то позолоти той, что просит, ручку:
Программа оттиснута на ладони.
Уточнятся не более чем подробности
Можешь себя перекрасить
В блондина или в брюнета, переменить
Не только внешность, но пол,
Воображать, будто решаешь свободно.
Кто-то где-то кивает с усмешкой:
Даже воображаешь не ты.
Все заложено. Думай самолюбиво,
Что это сам ты сочиняешь сейчас
Того, кто воображает тебя,
Диктует тебе твой стишок.

2

Суждено ли рожденному в рабстве
Оставаться рабом всю жизнь?

Судьбы удостаивается не каждый,
Лишь способный ее творить,
Осуществляя предназначение.

Тут, считай, всего лишь омонимы.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM452
7 апреля 2010

Дорогой Марк, у меня гостили родственники из Израиля, вчера уехали. Твоё письмо с верлибрами «Двойной закат» и «Судьба» я получил, они мне понравились. Второе стихотворение особенно показалось близким. Этот предмет, как ты знаешь, меня время от времени будоражит. Хочу ещё раз напомнить: не время ли собрать стихи и попытаться выпустить книжку?

Другой вопрос – где.

Я тут на-днях говорил по телефону с Леной Шубиной, бывшей моей редакторшей и нашей приятельницей. Года два тому назад она перешла из «Вагриуса» в большое коммерческое издательство АСТ, тебе, вероятно, известное лучше, чем мне. В такие учреждения для меня и для тебя вход, естественно, закрыт.

Мимолётный этот разговор – по другому поводу – странным образом не выходит у меня из головы. Говорили среди прочего о романе Юза, – вещь, которую, работая с перерывами, он всё же сейчас заканчивает. Лена с этим романом знакома; видимо, он закидывал удочку. Мне Юз когда-то присылал отрывок.

Я спросил, какое впечатление. Она ответила: Юз – мастер, но пора бы уже оставить тюремную тему: читателей она давно уже не интересует. И вот – повторяю, дурацким образом – я над этим задумался. И, как всегда, отношение к «теме» расщепилось. Ведь и я нет-нет да и возвращаюсь к нашим баранам. Лора любила повторять (имея в виду даже не столько литературу, сколько мой образ мыслей), что я так и остался лагерником. Это всё равно что быть графом. Или бывшим фронтовиком.

С одной стороны, о чём тут спорить? И ты, я думаю, тоже скажешь: все точки над i уже поставлены, все разоблачения совершены, опубликованы десятки книг, мемуары, свидетельства, архивные материалы, наконец, художественные произведения. Публика устала. Люди хотят читать об их жизни сегодня, а не о том, что было и быльём поросло. «Мы и без тебя всё знаем».

Опять же почтенный возраст сочинителя, и недостаточное знакомство с современной Россией, и столь обычное для старых пердунов пренебрежение современностью. И никакие ссылки на то, что литература, по крайней мере, та, которая притязает на серьёзнасть, чаще занимается прошлым, чем настоящим, не помогут.

Хочется оправдаться. Если угодно, утешить себя. Говоришь себе (вопрос-то ведь не узко-личный и не только литературный), что дело не в разоблачениях советского режима. Они уже сделаны, хотя и эта глава не может, не должна быть закрыта. А дело в том, что лагерь, как и война, – центральная тема, стержень века. Как ни странно, это обстоятельство, по моему впечатлению, далеко не у всех дошло до сознания в России. Огромное внутреннее государство внутри такого же огромного внешнего, целая цивилизация принудительного труда, без которого всё здание не смогло бы простоять три четверти века; новое общество, которое создала эта цивилизация, чтобы не сказать – новый народ, который она породила, – всё это не быльём поросло, не так ли. Не вчерашний день, но вчерашняя вечность.

Как твоя работа? Как вы справились со страшными событиями в метро?

Жму руку, обнимаю. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


11.4.10

Ты считаешь, дорогой Гена, что нынешний читатель должен интересоваться «лагерной» прозой, потому что «лагерь, как и война, – центральная тема, стержень века». А сам ты, если честно, расположен сейчас читать книги о войне? (Роман Маканина, помнится, тебя не увлек). А произведения о лагере (не публицистику, ее, в общем, до сих пор читают и печатают)? Я, признаюсь прямо, не особенно. И не потому, что тема закрыта. В статье о тебе я вспоминаю, как спросил тебя, собираешься ли ты продолжать лагерную тему. Ты ответил: нет. «О лагерях, – цитирую я тебя, – если уж теперь писать, то по-другому, чем все делали до сих пор».

Вот в этом, как ты понимаешь, проблема: не о чем, а как писать. И не в том, что серьезная литература «чаще занимается прошлым, чем настоящим». Какая разница, что было материалом для Шекспира, Сервантеса, Рабле, Гете, Достоевского, Кафки или Томаса Манна, исторические хроники или газетные, житейские впечатления или сны? Проникнуть в глубинную суть мироздания, создать свой художественный мир, преодолеть инерцию доступных стереотипов – вот что дается немногим, вот к чему пытаешься хоть приблизиться. Бьюсь который год все над тем же. Право, не ожидал от себя, что в своем возрасте еще пущусь в такое авантюрное плавание. Даровало бы Провидение достаточно времени.

Книгу своих стихов я показывал в трех издательствах, в одном (НЛО) сразу честно отказали, в другом похвалили, но намекнули, что хорошо бы мне найти спонсора, в третьем пока еще обещают сами найти какой-нибудь грант. Стихи ведь издание убыточное, я понимаю. Но самому оплачивать его как-то не хочется. И много ли даст появление в лучшем случае тысячи экземпляров, которым еще надо будет найти читателей? В любом случае когда-нибудь напечатают, без меня ли, со мной. Знать бы, что стихи стоят чего-то.

А как твой первый том? Его обещали вроде весной. Дай знать.

Обнимаю тебя, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM453
14 апреля 2010

Дорогой Марк! Я наткнулся в «НЛО», в последнем номере, на интересную статью под названием «Лидия Гинзбург и “примирение” с действительностю», и она вернула меня к прежним мыслям.

Не то чтобы я считаю (как ты пишешь), что нынешний читатель должен интересоваться лагерной темой и лагерной прозой, – как можно это требовать? Но в то время, как здесь, в Германии, тебе постоянно напоминают, – и радио, и печать, и телевидение, и литература, – о преступлениях националсоциализма, о чёрном прошлом страны, постоянно твердят: не забывай! не забывай! – в России, насколько я могу судить, традиционное беспамятство подкрепляется этим самым «хватит, сколько можно?», которое повторила как нечто для неё естественное и само собой разумеющееся Лена Шубина.

Ты говоришь (если я правильно тебя понял): дело не в том, что тема «закрыта», а в том, что не появляется хорошая литература. Это верно. Но она не появляется, между прочим, оттого, что кажется, будто всё уже сказано и – сколько можно? В этом «сколько можно» сквозит убеждённость, что прошлое исчерпало себя, прошло. Спящий в гробе мирно спи... «Лагерная проза», может быть, и сказала всё, что могла сказать. Но лагерь вырастает в Лагерь; война становится Войной. Речь идёт о крахе истории. И не мне говорить тебе о том, что прошлое не проходит.

Я когда-то писал о рисунке Пауля Клее «Angelus Novus», знаком ли он тебе?

Два первых тома моего Собрания подготовлены, издатель грозился выпустить их не поздней начала лета. Опыт научил меня не слишком верить обещаниям. Как бы то ни было, я занимаюсь вычитыванием дальнейшего. При этом не могу удержаться от поправок, попыток спасти то, что, кажется, ещё можно спасти.

Меня заинтриговали твои вскользь брошенные слова о работе, которую ты называешь авантюрным плаваньем.

Жму руку и обнимаю.

Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


14.4.10

Дорогой Гена, бывает же так: получил твое письмо через несколько минут после того, как ты его отправил. Сразу же захотелось попросить: чтобы верно друг друга понять, уточни, пожалуйста, свою мысль. Ты пишешь: «Хорошая литература.... не появляется, между прочим, оттого, что кажется, будто всё уже сказано и – сколько можно?» – относя это, естественно, к России. А в Германии, где «о чёрном прошлом страны постоянно твердят: не забывай!», а в других странах – попадались ли тебе в последнее время художественные (подчеркиваю: художественные, не историко-публицистические, мы ведь с тобой не об этом), произведения, которые для тебя стали бы насущными, к которым тянуло бы постоянно возвращаться, которые тебе вместе с литературным сообществом хотелось бы обсуждать на уровне писателей, упомянутых в моем прошлом письме, которые могли бы породить важную «вторичную литературу»? Жорж Нива, как я понял, считает таким хотя бы нашумевший роман Литтелла, о котором он написал темпераментную статью. Я читал в периодике главы из этого романа, судить не берусь, но пока не похоже, чтобы весь мир кинулся его обсуждать. Может, дело не просто в российских обстоятельствах? Претензии к этой стране – на уровне общих мест – очевидны. Только ведь на России литературный свет не сошелся, проблему нельзя понять, если не оглядываться и вокруг. Что говорит «о крахе истории» современная мировая литература (опять же: не философия, не эссеистика)? Ее-то общественные настроения, наверно, не связывают?

Обнимаю тебя, твой М.



Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM454
15 апреля 2010

Дорогой Марк! Мой компьютер отбился от рук – ведёт себя безобразно. Сегодня, открыв почту, я увидел, что он загнал твоё письмо – письмо давнего, хорошо известного ему корреспондента – в спам. Ещё хуже обстоит дело с монитором (Bildschirm), который в последнее время то и дело отключается самовольно. Попытки его приструнить ничего не дали. Не исключено, что придётся его спровадить на помойку и покупать новый. Так что отвечаю сразу, не дожидаясь, пока эти твари (а я верю в то, что компьютер обладает чем-то вроде свободы воли) окончательно не забастуют.

Некоторые мысли, когда их расшифруешь, оказываются глупостью, что, возможно, и происходит со мной. Ты спросил, что означает фраза: «Хорошая литература не появляется оттого, что кажется, будто всё уже сказано». Я хотел сказать, что даже серьёзный писатель отказывается от темы, которая считается исчерпанной: ему начинает казаться, что ничего нового он не скажет. Мысль в общем-то сомнительная.

На твой второй вопрос, появлялись ли в последнее время в Германии либо ещё где-нибудь художественные вещи на обсуждаемую тему, которые произвели бы на меня сильное впечатление. Нужно сознаться, что я мало читаю современных писателей. (Иногда мне кажется, что я вообще разучился читать беллетристику). Вообще же поток таких произведений не иссякает. Можно назвать роман о лагере Герты Мюллер, удостоенный «нобеля»; один из последних романов Мартина Вальзера о детстве в нацистской Германии; лагерный роман венгра Кертеса. Сюда же пользующийся огромным успехом фильм-трилогия о семье Маннов («Die Manns»), да и множество появляющихся один за других художественных фильмов о нацизме, преследовании евреев и т.д. В одном из последних номеров «Зарубежных записок» (по-видимому, прекратившихся окончательно) Лариса Щиголь опубликовала изумительно талантливые новеллы о гетто, присланные из Израиля. Не могу сейчас вспомнить имя молодой писательницы.

В конце концов понимаешь, что защищаешь – сугубо эгоистически – собственную позицию. Ведь сам я иначе как о прошлом писать не могу. Это влияние возраста, хотя я и прежде занимался тем же. Другой, в глазах многих – художественный дефект, – тяга к обобщениям, к историософии.

Ну вот; на сегодня – genug.

Обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


20.4.10

Дорогой Гена, нет уверенности, что твой компьютер работает, поэтому напишу коротко. Мне неожиданно написала итальянская переводчица, которая много лет назад перевела по заказу издательства мой "Сундучок", но издание не состоялась. Сейчас она прочла моего "Учителя вранья", восхитилась ("velikolepnaja-ulibajushaja-genjalnaja kniga!"), хочет предложить издательству. Я подумал: не поискать ли мне с твоей помощью немецкого переводчика? Может быть, Аннелоре? У меня есть электронная версия книги, я мог бы прислать.

Основные новости сейчас у Гали: одновременно три выставки (в Центральном доме художника, в Музее Скрябина и, представь себе, во Всемирном банке). Последнюю медицинскую процедуру пришлось отложить до пятницы: больница до сих пор переполнена после взрыва в метро, много тяжелых случаев, нейрохирург перегружен.

Обнимаю тебя. Твой Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM455
21 апреля 2010

Дорогой Марк, мне-таки пришлось покупать новый монитор, теперь вроде бы наладилось.

Галю (и тебя) можно поздравить: выставки одна за другой. Как они проходят?

Ты упомянул о «медицинской процедуре», – в чём дело? Я до сих пор не знаю, о каком нейрохирургическом вмешательстве идёт речь. Что случилось?

Превосходная новость из Италии. Ты спрашиваешь о возможности немецкого перевода «Учителя вранья». Увы, мои знакомства в этих сферах, если не говорить об Аннелоре Ничке, давно прервались. Издательство DVA, с которым я долгое время был связан, продано шведам, и уже давно там сидят новые люди; с другими издателями сношения мало-помалу тоже прекратились. Вообще наступили другие времена, с переменой политической обстановки, разочарованием в новой России, утрачен интерес и к русской литературе, тем более к русской зарубежной литературе; одновременно, на моих глазах, усилилась и захватила новые территории коммерциализация. Мои сочинения давно уже не переводятся (не считая французского издательства Viviane Hamy, да и оно выпустило мою книжку уже сколько лет тому назад).

Что касается фрау Ничке, я дружу с ней по-прежнему, время от времени она звонит. Но её личные обстоятельства изменились, она переехала и живёт теперь гораздо дальше от Мюнхена. Как-то раз я был у неё в гостях. В последние годы она переводила Тургенева (затеяны новые переводы Толстого, Тургенева, возможно, и других классиков XIX в.). Я, конечно, поговорю с Аннелоре, но что она скажет, не знаю.

Такие пироги.

Я по-прежнему занимаюсь вычиткой своих изделий, вспоминаю прежние времена и настроение, с которым это сочинялось. Возобновились литературные посиделки: через неделю должно состояться моё очередное вещание. Вчера мне привезли фильм Лунгина «Царь», вероятно, тебе известный. Довольно сильное впечатление. Картина должна (хоть это могло быть лишь побочной задачей) перечеркнуть Эйзенштейна. И. конечно, обновить параллель Ивана Грозного со Сталиным. Отчасти это удалось.

Обнимаю вас обоих. Твой Г.


CharM456
2 мая 2010

Дорогой Марк, как ты там.

Трёхдневное лето кончилось, наступила сумрачная весна, всё время наплывают сизые облака, то и дело капает сверху, словно местные божества развесили над нашим королевством мокрое бельё после генеральной стирки. Птицы громко щебечут начиная с предрассветных сумерек до самого вечера. Тишина, воскресенье.

Как подвигается твоя работа? Но я знаю, что ты не любишь говорить, пока не закончишь.

Я занимаюсь всё тем же, вычитываю или перечитываю свои старые творения. Четвёртый том почти готов, а в третьем ещё много надо сканировать. Всё это тянется, и ни на что другое не хватает времени и заряда. А надо бы заняться чем-нибудь путным. Я тут снова вспомнил нашу коротенькую контроверзу о лагерной теме: кого это интересует, кто пишет об этом, кто это читает? В сущности, вопрос касается вообще всего этого минувшего времени. Минувшего ли? Сам я, впрочем, убеждаюсь (как ты и заметил), что написал об этом очень мало. Но запах лагеря, как запах, от которого угорают, постоянно присутствует, как мне кажется, в моих сочинениях, от него некуда деться; это и есть запах страны.

Разумеется, я зациклен на прошлом, это доппель-эффект старости и расстояния (или отстояния). Но речь идёт не о том, чтобы в сотый раз описывать известное и навязшее в зубах. Речь идёт о принципе лагерного существования, который не только не был чем-то преходящим, внешним и случайным, но оказался близкородственным, чтобы не сказать родным, традициям России. Невозможно думать об этом веке, невозможно писать о нём, оставляя в стороне две главных темы, войну и лагерное существование. И я бы сказал, что существует полуосознанная национальная ностальгия по стадному образу жизни – проще говоря, по лагерю. «Соборность» православного почвенничества, «общее дело» Николая Фёдорова, как и лозунги-шифры советской идеологии – разве это в конечном счёте не синонимы того, о чём я говорю?

Ты не ответил на мой вопрос о Гале. Что-нибудь случилось?

Крепко жму руку и обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


3.5.10

Дорогой Гена, вчера мы вернулись из небольшой традиционной поездки с друзьями: Калуга, Малоярославец. В Калуге я был без малого тридцать лет назад, домишко Циолковского стоял среди таких же. Сейчас деревянные развалюхи остались даже в центре, но город сильно изменился, современные здания отблескивают пластиковыми панелями, восстановлены и обновлены красивые церкви, плакат с изображением скоростного поезда сообщает, что в Калугу пришел скоростной интернет. Зелень распускалась на наших глазах, стали даже расцветать вишни.

На чистенькой стене обновленного особняка мое внимание задержала надпись, черным спреем по трафарету: «Узники совести, вы не забыты!» И на картинке лицо, лагерная вышка. Это к твоим размышлениям о злободневности лагерной темы. Я писал тебе не об этом: о необходимости (или для меня потребности) искать другой, более высокий уровень литературы, отличной от эссеистики, публицистики, независимо от темы. То, что ты говоришь в письме о не случайном для России принципе лагерного существования, о ностальгии по лагерю и пр. – тезисы серьезной эссеистической работы, у тебя есть завершенные, глубокие размышления на эту тему. (А есть и замечательный рассказ о пассажире, который навсегда застрял на глухой станции, один из моих любимых, там, кажется, ни слова о лагере, о системе). Возможно, ничего другого, лучшего и не надо, эссеистика бывает значительней так называемой беллетристики, в последние годы она особенно кажется мне более питательной. Что делать, если мне все мерещится что-то другое, может быть, уже непосильное? Сижу над работой каждый день, что-то уточняю по крупицам – сколько для завершения потребуется месяцев или, может, лет (если они будут даны)? Не я первый перерабатываю годы жизненного вещества в знаки, о чем тут тебе рассказывать?

Гале сделали третью, завершающую инъекцию в глаз. Процедуру выполняет нейрохирург (вдогонку послана поправка: микрохирург – М.Х.), это не у всех хорошо получается даже в институте Гельмгольца, Гале встретились пациенты, которые пришли к ее хирургу что-то исправлять. После инъекции положено некоторое время провести в стационаре, ее отпустили в тот же день. Мы возвращались на трамвае, на машине при наших пробках получается дольше, и нет у нас машины, трамвай весьма комфортно довозит почти до дома. Но километрах в двух от проспекта Мира он вдруг испортился, остановился, пришлось пойти пешком под холодным ветром, под начинающимся дождем. Ветер вырвал у меня из руки зонт, понес, догнать его удалось, лишь когда он остановился у ограды, сломанный. В общем, приключения и тревоги. А через два дня на осмотре врач с удивлением обнаружил, что зрение значительно улучшилось не только на правом глазу, но еще больше на левом, в который укол не делался. Это, сказал, бывает, но очень редко. Может, стоило ему сказать, что для такого результата надо немного походить с повязкой на глазу под дождем и холодным ветром.

Два дня назад мы сняли и привезли домой Галины работы из музея Скрябина, кое-что у нее купили. Две выставки еще продолжаются. Попробуй найти ее фамилию на сайте галереи Les Oreades.

Уже с нетерпением жду твой первый том. Будь здоров. Обнимаю. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM457
4 мая 2010

И я бы охотно поездил по этим местам, дорогой Марк, да уже поздно. В Малоярославце я как-то останавливался на час–полтора, в Калуге вообще не был, хотя буквально перед тем, как пришла открытка из ОВИРа о визе, в августе 82-го, провёл недели две в Калужской области недалеко от Полотняного Завода, в избе, принадлежавшей моему брату Толе.

Когда-то я читал в Ленинской библиотеке брошюрки на обёрточной бумаге, которые Циолковский издавал в Калуге в 20-х годах. А в Философской энциклопедии (последние два тома, если помнишь, вызвали скандал в соответствующих кругах из-за того, что в этих крупноформатных голубых томах участвовали выдающиеся люди и понаписали много некошерного), в статье о Циолковском, говорилось, между прочим, что диковинные грёзы об ослепительном будущем человечества были вдохновлены убожеством города, где прозябал К.Э. И я сразу представил себе, как он сослепу, скользя и теряя галоши, пробирается по грязным, тёмным улочкам. И мечтает...

В будущем, когда будет израсходовано земное вещество, человечество освоит всё околосолнечное пространство и в конце концов превратится в гигантское лучистое тело. Любопытно, как в этих бреднях дала себя знать идея ликвидации личности, навязчивая, пьяняшая директивно-коллективистская и по сути своей фашистская идея времени – абсолютный приоритет массы над индивидом, растворение человека в организованном коллективе. Циолковский был учеником и почитателем Фёдорова с его проектом военно-дисциплинарного сплочения человечества ради фантастического Общего Дела.

Каким-то образом дух этой зловещей философии долетел до нас: в университете я посещал факультатив по санскриту, который вёл Мих. Ник. Петерсон, а его отец вместе с Кожевниковым был фанатическим поклонником и издателем Фёдорова.

Вот куда завела нас Калуга. А теперь там фасады цветного пластика, интернет...

Термин «микрохирург», о котором ты спрашиваешь, насколько я знаю, неупотребителен. Операции с помощью оптики производятся разными специалистами и по разным поводам. Мне только непонятно, почему внутриглазные инъекции делал не окулист, в чью компетенцию они входят, а нейрохирург.

Влияние операции на другой глаз напомнило мне «симпатическую офтальмию». Правда, при ней речь идёт об обратном эффекте. При повреждении одного глаза существует риск, что в патологический процесс включится и второй, здоровый глаз. Этому феномену даётся объяснение, суть которого в том, что оба глаза рассматриваются как единый орган.

Твои мысли о поиске более высокого уровня литературы, которая, однако не была бы эссеистикой, очень близки (как это нередко у нас бывает) моим мыслям. Я как-то уже писал о попытках заново реализовать нетрадиционное отношение к действительности – точнее, к так называемой действительности. Ты говоришь: переработка «жизненного вещества в знаки». То-то и оно, что литературное освоение действительности (так и хочется взять это слово в кавычки) не то чтобы приводит к безбрежному субъективизму, но в конце концов должно завершиться неким синтезом. Старинное вожделение философии – возвыситься над антитезой (грубо говоря) «материализм – идеализм» – в литературе представляет собой вечный камень преткновения и вечный соблазн. Никуда не денешься: жизнь, «действительность» – это то, что мы о ней знаем.

И я тоже начал с некоторых пор пор тяготиться своей отработанной манерой, я чувствую, что стал подражателем самого себя. Да, укрощение хаоса жизни, порядок и гармония, которую писатель вносит в хаос, дисциплина, стиль, всё прекрасно. Но это путь, который ведёт к омертвению прозы, к псевдоклассичности. Нужно что-то другое. Нужно сломать барьер. Нужен «открытый контур». Ближайшим образцом, моделью для такой прозы будет память, игнорирующая привычный порядок вещей: время, хронологию, привычное представление о пространстве, причинно-следственную упорядоченность событий. Это будет такая степень приближения к истине, какую не знал класстический роман, не знал и модернизм. Кажется, я уже писал об этом. Да и сам кое-что попробовал.

Тут, конечно, подстерегают новые беды. Опасная близость хаоса и произвола. Риск поехать по рельсам пресловутого «потока сознания» (который зашёл в тупик). Невыносимое многословие, маразматически-слюнявая болтовня. Распад прозы, подобный распаду психики у душевнобольного.

Прервусь на этом, я и так уже, должно быть, злоупотребил твоим терпением.

Обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


12.5.10

Дорогой Гена!

Вчера на радио «Культура» записывалась моя беседа с писателем Анатолием Макаровым – редкая для меня возможность поболтать на литературные темы, на вполне приличном, как мне показалось, уровне. Я это радио никогда не слушал, вообще редко слушаю радио. Передача будет, кажется, в субботу.

Новости у меня из Франции: вчера в парижские магазины поступил мой роман “Projet Solitude”, «Проект Одиночество», 14-я моя книга в издательстве Fayard. На последней странице обложки содержательная аннотация, написанная, как я понимаю, Жоржем Нива. Как-то на Парижской ярмарке, не без смущения услышав его высокие слова обо мне, я спросил: действительно ли он так думает, или это говорится для необходимой рекламы? Он засмеялся. Всеми этими публикациями я обязан, конечно, ему, его дружеской заинтересованности.

Помнишь, я в Дюссельдорфе показывал тебе скульптуру Сидура «Взывающий», стоящую рядом с работой Генри Мура? В Германии установлен добрый десяток его работ, он есть в музеях, его изучают в школах – все это, как я знаю, дружескими стараниями Карла Аймермахера. В других странах этот действительно европейского масштаба художник почему-то остается практически неизвестным. Многое значат личные усилия. Тебя в свое время тоже, помнится, продвигал покойный, к сожалению, Казак.

(Сегодня утром из газеты запоздало узнал, что умер, оказывается, Соломон Константинович Апт, человек, много для меня значивший).

Еще одна французская новость: меня в сентябре приглашают на фестиваль «Восток – Запад», где-то в Южных Альпах. Тоже старания Жоржа.

Я пишу это письмо, вынеся ноутбук на лоджию, здесь же работаю. В комнату возвращаюсь, когда нужно подключиться к интернету. Благоуханный май, все цветет, утром по пути из бассейна я услышал соловья. Есть еще радости в жизни.

Обнимаю тебя. Твой Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM458bis
13.Mai 2010

Дорогой Марк,

сегодня в католических землях нерабочий день, Christi Himmelfahrt, по-русски Вознесение; тишина, пасмурная погода, птичий щебет с рассвета до темноты. Я тут по-прежнему занимаюсь вычитыванием своих сочинений, подчас и переделыванием – всё это подвигается черепашьим шагом.

Хорошие новости из Франции, очень рад за тебя: приглашение на фестиваль, «Проект Одиночество» в магазинах. Будь я в Париже, я бы увидел книжку на полках, как прежде часто видел твои книги в крупных магазинах. И спасибо Жоржу Нива.

(Ты упомянул покойного Казака. Я дружил с Вольфгангом, бывал у него в Мухе, выступал в его Славянском институте в Кёльнском университете, переводил некоторые из его работ; он, в свою очередь, писал обо мне, вообще принимал во мне большое участие. Но «продвигать» мои писания в немецких издательствах он не мог, у него не было для этого достаточных связей.)

На-днях я видел по телевидению немецкий документальный фильм «Diebe im Gesetz». Не сразу сообразил, что это буквальный перевод с лагерно-блатного: «вóры в законе». Прослежены биографии нескольких российских криминальных авторитетов крупного калибра, причём о своей жизни они рассказывают сами. Имена не изменены, никакой маскировки, – рассказывают о себе, нисколько не скрываясь, напротив, с гордостью. У каждого богатый преступный анамнез: убийства, тюрьмы, подкуп, власть. Повествование доведено до нынешнего года. Теперь это крупные предприниматели, контролирующие целые отрасли промышленности, обширные территории, добычу ископаемых, торговые связи и т.д., но также и политическую жизнь страны, и, само собой, презренные «органы охраны порядка». На самом деле – о чём они охотно рассуждают – порядок обеспечивают они. «Если не мы, то кто же?» – «Везде нужен хозяин». – «Это вам не Запад».

Между прочим, – это уже малый мир, – я недавно узнал нечто замечательное и для меня новое. Мне предложили, в связи с Собранием сочинений, связаться с известным литературным критиком. Он может поместить в толстом журнале статью, из которой мир узнает о моём существовании. Но за это критику нужно заплатить. Оказывается, он только так и работает. Итак, мало того, что писатель принужден платить издателю за милостивое согласие напечатать его изделие, надо ещё и умаслить критика. Как тебе это нравится? Я решил остаться безвестным.

О кончине Апта здесь узнали почти сразу.

Крепко жму руку, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


14.5.10

Занятно, дорогой Гена, узнавать о российских делах из Германии. Мы, конечно, и прежде знали о бандитах в нашем бизнесе и власти, но чтобы так откровенно рассказывать об этом перед камерой, не скрывая лиц и фамилий, не опасаясь, что для прокуратуры это может стать уличающим документом? На российском телевидении такого все же постеснялись бы, мало ли: не прокуратура, так какие-нибудь масс-медиа прицепятся. Но удивительно, что даже в этих масс-медиа, называющих себя либеральными, любящих тему преступности, немецкий фильм как будто не заметили. Запомнил ли ты имена, мне интересно, я все же, как говорят, слежу за картинкой?

И уж совершенно неожиданной оказалась для меня история с литературным критиком. Уж я-то должен, казалось бы, знать имена и репутации, чтобы по крайней мере ориентироваться в этом мире? В шоу-бизнесе и в других областях это практика известная, но в «высокой» литературе? Если тебе говорят об этом откровенно, пусть хотя бы устно – это, должно быть, не такой уж секрет. Мне все-таки стоило бы знать имя, без разглашения, естественно.

Твой первый том обещали выпустить не позже весны, она уже кончается. Слышно ли что-нибудь?

Обнимаю, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM459
15.Mai 2010

Дорогой Марк, откровенность бандитов в фильме, о котором я писал, конечно, поразительна, и всё же я не думаю, чтобы они кого-либо опасались: прокуратура, как видно, предпочитает ими не заниматься, а что касается средств массовой информации, то криминальная братия при необходимости заткнёт рот кому угодно. Кроме того, неизвестно, дошёл ли фильм «Diebe im Gesetz» до России. Происходит то, что тебе, вероятно, известно лучше и ближе, чем мне: криминализация общества и встречный процесс – социализация «авторитетов».

Ты можешь посмотреть этот фильм (под другим названием: «Ehre der Diebe») в компютере по каналу Arte. Нужно набрать в поисковой системе Arte+7, появятся рамки с разными кинофильмами, найти дату первой демонстрации по телевидению 11 мая и название Ehre der Diebe, включить звук и увеличить рамку до целого экрана. Фильм будет висеть на этом канале до 18 мая.

Литературного критика зовут А. Люсый. Я никогда не слыхал эту фамилию, нашёл её в интернете. Серьёзный критик, ничего не скажешь. Предложение сделал представитель издательства вполне дружески, сказал, что это обычное дело, критикам мало платят, поэтому и т.д.

Сейчас уже поздно, пишу тебе на этот раз коротко. Первые два тома моего Собрания находятся в типографии, но когда выйдут, Бог весть.

Жму руку, обнимаю. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


23.5.10

Здравствуй, Гена! Не обходится без неприятностей. Я позавчера неудачно упал, ушиб спину. Немного повыше правой почки, ее, слава Богу, не задело, и позвоночник, похоже, не поврежден. Может, с ребром что-то. В травмопункт обращаться пока не захотелось, ехать далеко и не на чем, очереди на несколько часов, я там однажды был, без пользы. Рентген, говорят, не всегда замечает повреждения ребер, а если и заметит? Хожу, сижу, работаю, мажусь мазью. Боль только при перемене положения, она почему-то стала перемещаться выше. Будем надеяться.

Завтра я предполагал выступить на вечере памяти Самойлова в Доме русского зарубежья, видимо, не смогу. А в четверг присутствовал при вручении премии «Поэт» (50 000 $) Сергею Гандлевскому. Я к нему хорошо отношусь, он премии заслуживает. Кроме его сборника, присутствовавшим дарили антологию всех лауреатов (Кушнер, Кибиров, О. Николаева, Чухонцев, Лиснянская, статьи о поэзии). Очень неплохая у нас поэзия.

Учредитель премии Чубайс сидел прямо передо мной, поодаль два охранника. Его выступление было вполне интеллигентным. Интересно говорил Евгений Ясин, ректор Высшей школы экономики. Он в своем университете захотел устроить вечер поэзии, пригласить шестидесятников: Вознесенского, Евтушенко, Ахмадуллину. Молодая сотрудница сказала ему, что ее сверстники сейчас этих поэтов не читают, назвала Гандлевского и других. Интересно, если так. Вечер памяти Самойлова в ЦДЛ недавно собрал полный зал. Но мне только что попался новый стишок Евтушенко: «Игра большая на земле и небе шла, / и не смог помочь Ален Делон, / когда разбился о Россию Лебедь, / и не отжался, и не выжил он». Неужели в таком возрасте он себя не слышит?

Обнимаю тебя, мой друг. Vale! Твой Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM460
25.Mai 2010

Дорогой Марк, я надеюсь, что как-нибудь обошлось, хотя, конечно, следовало всё-таки куда-нибудь обратиться, хотя бы в районную поликлинику, раз уж так сложно добираться до травматологического пункта. Но я представляю себе ситуацию. Что касается самой травмы, перелом ребра, даже если он произошёл (что в таких случаях маловероятно, не говоря о повреждении почки, расположенной достаточно глубоко), излечивается сравнительно быстро и обычно без последствий. Хотя боли могут затянуться.

Удалось ли тебе выступить на вечере памяти Самойлова? (Причём тут, однако, Дом Зарубежья?) Как ты там вообще, можешь ли сидеть, работать?

Я – без особых перемен, только что закончил, наконец, вычитку романа «После нас потоп» для третьего тома. (4-й сдан в типографию.) Но что значит вычитка – как я уже писал тебе, эта работа растянулась на недели, пришлось переписывать целые страницы, многое вычёркивать и так далее. Роман был написан, похоже, лет 13–15 тому назад, его публиковал журнал «Октябрь», позже он вошёл в сборник «Следствие по делу о причине», выпущенный в Киеве. И я сейчас не только стал вспоминать тогдашнее настроение, но даже несколько увлёкся, в некоторых местах, этим сочинением.

Книга должна была звучать для того времени актуально (распад СССР, ожидание «потопа», живая память об эре Брежнева и т.п.). Насколько мне известно, никаких откликов на неё не последовало. Я сейчас понимаю, что иначе и не могло быть. Я думаю, что дело всё же не только в том, что роман сочинён старым и давно оторвавшимся от сиюминутной жизни в стране человеком, что он проникнут особым чувством России, которое во мне чрезвычайно живо, но чуждо новому поколению и особенно тем, кто живёт в столице.

Журнал печатал это изделие, по-видимому, охотно, но критикам (если кто-нибудь вообще его раскрывал) оно тоже должно было казаться чуждым, малопонятным и во всяком случае глубоко и непоправимо неудачным.

Я помню, как в одной статье Писарева, «Генрих Гейне» (мне было тогда 15 лет), мне необыкновенно понравилась цитата из «Путешествия в Гарц», в тогдашнем русском переводе она звучала так: «Ещё рано, солнце не прошло и половину своего пути, и моё сердце благоухает так сильно, что пары его бьют мне в голову, и в этом опьянении я не могу понять, где кончается ирония и начинается небо».

(По-немецки: Es ist noch früh am Tage, die Sonne hat kaum die Hälfte ihres Weges zurückgelegt, und mein Herz duftet schon so stark, daß es mir betäubend zu Kopfe steigt, daß ich nicht mehr weiß, wo die Ironie aufhört und der Himmel anfängt...)

Так вот, мне кажется, что и в моём романе некоторым образом остаётся неясным, где кончается ирония и начинается небо. Другими словами – когда автор говорит всерьёз, а когда водит воображаемого читателя за нос; когда искренен, а когда ломает дурака. Эта неопределённость может раздражать. Другая трудность состоит в неопределённости точки зрения. Читая сейчас текст, я замечал, что эта точка зрения (писатель, автор-рассказчик, неопределённо-народное «общественное мнение», советская официальная точка зрения, действующие лица) то и дело, подчас внутри одного пассажа, меняется, шатается, зыблется, и это тоже должно сбивать с толку. Наконец, рассуждения, кому бы они не принадлежали, могут попросту наскучить. Многое я выкинул, многое осталось.

Жду твоих писем, поправляйся. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


26.5.10

Представь себе, дорогой Гена, я все же съездил на вечер Самойлова: знакомый врач рекомендовал мне хороший аналгетик. Боль, конечно, чувствуется, но жить можно. Дом Русского Зарубежья (там, кстати, презентовал свой альманах Блюменкранц) почтил поэта вместе с русистами Эстонии, где, как ты знаешь, Давид много лет жил. Были и филологи из Литвы, Латвии. Дама из Латвийского университета подарила мне свою книгу «Художественный мир Давида Самойлова», там замечательные главы о его шуточных посланиях, стихах «на случай», многих я прежде не знал. Они обильно цитируются и комментируются в серьезных филологических терминах. «Современным ученым представляется продуктивным... выявить общие принципы модификации жанра (посланий)». Давид был блистательным остроумцем и фантастическим версификатором.

Могу только позавидовать твоей работе над текстами своего Собрания. Я сознаю, как хорошо бы мне тоже многое вычитать и выправить, но нет сил и времени, а главное, повода. Пробовал как-то вернуться к давним работам, нуждающимся в переделке – невозможно оказалось войти в тогдашнее умонастроение.

Меня, признаться, удивил твой эпистолярный комментарий к роману «После нас потоп». (Я особенно ценю там первую главу, «Птицы, или Предупреждение», кажется, поминал ее в предисловии к твоему первому тому). Взял с полки киевское издание, заглянул в конец: там ведь все то же самое уже сказано в послесловии. Если ты решил его убрать – искренне приветствую. Твои извинительные объяснения вдогонку не раз меня заставляли пожать плечами. «Мне кажется, что и в моём романе некоторым образом остаётся неясным, где кончается ирония и начинается небо. Другими словами – когда автор говорит всерьёз, а когда водит воображаемого читателя за нос; когда искренен, а когда ломает дурака». За кого ты, однако, принимаешь своего читателя? Не так он, право, туп.

Если мне все же позволительно давать советы на стадии правки (потом будет поздно): прореди в растянутых диалогах бесконечные междометия: «Н-да-с» – «Ну-с...» и т.п. Я и в последнем романе это отмечал, и в других. Компьютер, наверно, позволяет автоматически выявить их на множестве страниц, они делают однообразной интонацию самых разных героев. Долгий застольный обмен однотипными фразами повторяется во многих текстах, на многих страницах, в собрании сочинений это станет очевидным.

Не подскажешь ли мне, если найдешь время, одну идею? Мне померещился не то чтобы персонаж – его просто упоминают попутно: немецкий аристократ, не фашист, но циничный эстет (не Юнгер), готовый работать на них, медик, психиатр, интересующийся эзотерическими учениями, (в Третьем рейхе этим, как ты знаешь, увлекались), экспериментирующий с людьми, что-то такое. Если по какому-то из этих разделов тебе припомнится возможный прототип, можно будет соединить нескольких в одного? Хотя ты сейчас занят, а то бы пофантазировал?

Всяческих тебе успехов. Твой Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM461
27.Mai 2010

Дорогой Марк, я вспомнил, в связи с твоим рассказом о вечере памяти Самойлова. В редколлегии журнала «Химия и Жизнь» состоял Макс Исаакович Рохлин, человек, знавший многих, друживший с Давидом; он показывал мне экспромты Самойлова вроде тех, о которых ты упоминаешь: искромётные, остроумные, поэтически безупречные. Последний отголосок некогда процветавшей альбомной поэзии.

С дурацкими междометиями ты, конечно, прав. Я сейчас вычеркнул все эти «нус» и «ндас». Что касается послесловия к «Потопу» (написанного когда-то по просьбе журнала «Октябрь»: им-то как раз роман казался сложным, требующим пояснений), то я его уже похерил, не читая.

Занимаясь вычиткой, я заметил, что много лет жевал одно и то же. Писал, можно сказать, одну книгу. Темы, персонажи – всё повторяется. Теперь уже ничего не поделаешь.

Ты просишь подыскать модель для некоего персонажа – аристократа и эстета, не нациста, но «фашистоида» (идиотское словечко, вошедшее в употребление). Этот тип мне, конечно, хорошо знаком, хотя живых людей я, кажется, не встречал: тип этот сошёл на нет после войны. И ныне он весьма не в моде. Но в сравнительно недавней истории опознать его нетрудно. В нём, можно сказать, сгустился целый клубок немецких проблем. Вот наугад несколько имен.

Прежде всего, конечно, круг или кружок Стефана Георге (в «Докторе Фаустусе» – это Daniel zur Höhe, Даниэль цур Хоэ в переводе Апта, а также Кридвис и его гости). К кружку Георге принадлежали, между прочим, юный граф Штауффенберг и его брат, оба поначалу симпаизировали нацизму, там же расцвёл Людвиг Клагес с его графологией, учением об антагонизме души и духа, «космогоническом эросе» и пр. Стоит также подумать о Готфриде Бенне. Далее – если не сам Юнгер, то его брат Фридрих Георг, поэт и эссеист правоконсервативного и аристократического толка. Эрнст Бертрам, до 33 года друг Томаса Манна, крёстный отец его детей. Может быть, есть смысл полистать классическую книгу Дьёрдя Лукача «Разрушение разума». Таких людей, впрочем, было немало и во Франции.

Привет! Жму руку, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


12.6.10

Дорогой Гена, все откладывал письмо тебе, ждал известия, что вышел, наконец, твой первый том. Ничего не поделаешь, тянут. А я так погрузился в работу, что посторонних мыслей, событий, достойных упоминания, не могу припомнить. Даже книг посторонних долго не могу читать. Заглядывал в антологию лауреатов премии «Поэт», есть замечательные стихи, но мне сейчас нужно что-то другое, а что – пойму, как наткнусь. Ты мне называл имена фашистоидных эстетов, но в моем перечислении пропустил слова о «медике, психиатре, интересующемся эзотерическими учениями, (в Третьем рейхе этим, как ты знаешь, увлекались), экспериментирующем с людьми». Пробую сам что-то искать.

Впрочем, кое-что каждый день происходит. Вчера китайская аспирантка из Нанкина привезла мне книгу своей «учительницы» о моем «Сундучке Милашевича». Представь себе, вышла еще пять лет назад, я только сейчас узнал. «Сундучок» примерно тогда же был переведен на китайский, экземпляр я до сих пор не получил. (Вспомнилась грустная шутка Мандельштама (не поручусь за точность): «И может быть, в эту минуту / Меня на турецкий язык / Китаец какой переводит / И прямо мне в сердце проник»). Листал загадочные иероглифы – узнать бы, что там про меня? Китаянка, впрочем, мне написала: «В Вашем романе меня заинтересовали некая неопределённость и неустойчивость сюжета и значения, это точно человеческая судьба». Неплохо? По-русски бы кто написал так.

Надеюсь, у тебя все в порядке, буду рад подтверждению. Обнимаю. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM462
15 июня 2010

Дорогой Марк, прекрасно, что ты так увлечённо работаешь, говорю это не без зависти, так как вот уже сколько времени занят другой работой. И китайские новости поразительны: мне даже трудно представить себе книгу, где иероглифы на обложке означают твоё имя.

По поводу «эстетов», которых мы пытались вспомнить: не заглянуть ли в К.Г. Юнга, ex officio клинициста-психиатра, у которого есть кое-что, сближающее его – весьма осторожно – с фашизмом (фюрер как квази-положительный персонаж, выразитель коллективного бессознательного немецкого народа; интерес к алхимии, к тибетским рукописям; коллективное бессознательное – канал парапсихологических феноменов: угадывание мыслей на расстоянии, «флюиды», то, сё).

Бенн с его представлением о гибельной церебрализации белой расы, и о котором его биограф Fritz Raddatz пишет, что он не был нацистом, но был фашистом, – тоже ведь врач.

У меня тоже нет ничего особенно нового, я почти закончил подготовку последних томов – пятого и шестого. Издатель Игорь Савкин сообщил, что может приехать числа 20-го, но тоже очень неопределённо, – и привезёт два первых тома, которые только что вышли.

Das war’s für heute. Обнимаю, жму руку. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


16.6.10

Наконец-то могу тебя поздравить с первыми томами! Прекрасно! И мне ведь авторский экземпляр, надеюсь, тоже положен, спроси Савкина. А если бы еще и гонорар...

Обнимаю, очень рад за тебя. Твой Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову


16.6.10

Дорогой Марк, спасибо. Я получил от Савкина сообщение, что он приедет в Мюнхен (и привезёт, как уговорились, книжки) после 28-го. Написал ему сейчас, чтобы он переправил тебе экземпляры вышедших томов и обещанный гонорар за вступительную статью. Сообщил ему ещё раз твой адрес и телефон. Его телефон в Питере на всякий случай: []. Обнимаю, твой Г.


17.6.10

Получил сегодня ответ от И.А. Савкина: он пришлёт книги и гонорар. Г.


CharM463
22 июня 2010

Дорогой Марк, наступило летнее солнцестояние, самая короткая ночь в году, а в наших краях лето только ещё начинается. Кроме того, сегодня день начала войны, который, между прочим, я очень хорошо помню. Для меня, когда радио передало речь Молотова, это был праздничный день, музыка гремела на улицах из рупоров на крышах, вскоре разнёсся слух о том, что наши войска взяли Варшаву, Будапешт и Бухарест, я недавно вернулся из лесной школы, мы собирались в этот воскресный день на дачу, вещи стояли на полу, должен был придти грузовик; мне было уже 13 лет.

Что ты там поделываешь? Приближается ли к концу твоя таинственная работа?

Сегодня я закончил – предварительно, конечно – подготовку последнего, шестого тома моих творений. Он составлен из небеллетристических текстов, разных статей и т.п. По совету и просьбе одного приятеля (не уверен, что стоило ему следовать), я включил и старую мою книжку «Миф Россия», мы снабдили её небольшим интервью или беседой «через четверть века». В итоге получился перебор объёма, пришлось кое-какие тексты выкинуть; пожалуй, даже к лучшему. Как всегда, я то и дело думаю о том, кто вообще-то будет всё это читать, но, как велит латинская поговорка, age quod agis, делай, коли уж взялся.

Живу я довольно скучно. Мои вещания время от времени возобновляются по желанию немногочисленной публики. Теперь предложена тема: чем отличается хорошая проза от плохой. Как бы ты ответил на этот замечательный вопрос, который может показаться и нелепым? Либо его надо переформулировать. Существует апофатическое богословие, рассматривающее вопрос о том, чем не является божество. Можно было бы в лучшем случае отважиться на выяснение того, что следует считать плохой, негодной прозой. Но я помню одно место у Эрнста Юнгера, из которого следует, что уж он-то хорошо знал, что такое настоящая проза. Нашёл его в предисловии (которое когда-то переводил) к «Strahlungen».

Безупречно построенная фраза обещает нечто большее, чем удовольствие, которое она доставит читателю. В ней заключено — даже если язык сам по себе устаревает — идеальное чередование света и тени, тончайшее равновесие, которое выходит далеко за ее словесные пределы. Безукоризненная фраза заряжена той же силой, какая позволяет зодчему воздвигать дворцы, судье различать тончайшую грань справедливости и неправды, больному в момент кризиса найти врата жизни. Оттого писательство остается высоким дерзанием, оттого оно требует большей обдуманности, сильнейшего искуса, чем тот, с которыми ведут полки.

Какие слова, какая вера в литературу.

Обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


23.6.10

Красиво написал Юнгер, дорогой Гена. Литературе остается пройти стилистическую выучку у него да у Флобера, чтобы возникала хорошая проза. Неясно, правда, куда девать, скажем, Андрея Платонова, у которого ни одну фразу не назовешь безупречно построенной. Или Уильяма Фолкнера, который в «Шуме и ярости» рассказывает о происходящем языком дебильного подростка. Я называю писателей, к которым возвращаюсь постоянно. Для меня признак и мерило подлинно великого произведения – его неисчерпаемость, когда каждый раз перечитываешь словно заново, открывая нераспознанные прежде глубины. Это может быть не только проза – небольшое стихотворение. Сколько раз, повторяя наизусть Мандельштама, я обнаруживал, что по-настоящему его до сих пор не понимал!

Стилистически безупречным может быть хороший детектив, я их люблю читать. Но перечитывать его можно, только если успел забыть уже разгаданную однажды загадку, больше искать нечего. Вот если остается что-то еще – это уже хорошая литература. Как чудовищно писал иногда Гоголь! «Грозна, страшна грядущая впереди старость, и ничего не отдает назад и обратно! Могила милосердней ее». «Грядущая впереди», «ничего не отдает назад и обратно» – язык, однако! О мысли говорить не буду. «Забирайте же с собою в путь, выходя из мягких юношеских лет в суровое ожесточенное мужество, забирайте с собою все человеческие движения, не оставляйте их на дороге, не подымете потом!» Не оставляйте на дороге движения... Чувствуется, как он над языком специально работал, подбирал слова, переписывал бесконечно. И не скажешь, что плохой писатель. Я, кажется, цитировал эти пассажи в последней «Стенографии», которую посылал в «Зарубежные записки». Журнал, как я понимаю, загнулся окончательно? Жаль.

Насчет работы, которую ты называешь «таинственной», ничего рассказать, увы, не могу. К концу она приближается бесконечно.

Обнимаю, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM464
27 июня 2010

Дорогой Марк, сегодня воскресенье, «тишь, безлюдье кругом», как сказано в школьном стихотворении Никитина, и к тому же особенный день, называемый Sieben Schläfer: какая погода стоит, когда спят эти семеро, такая и будет в ближайшие семь недель. Погода сегодня отменная.

Я помню, как в первые недели приезда в Германию меня удивляло, вместе с разными новшествами, чистотой улиц, доступностью запрещённых писателей в книжных магазинах и доступностью еды, то, что обыденная жизнь та же, что и в России: играют дети, радио передаёт сводку погоды. Сейчас я иду в нашем парке и вижу на асфальтированной дорожке начертанную мелом «лягушку», помнишь ли ты эту игру? Мы лягушку рисовали в нашем дворе, в Большом Козловском переулке, только в верхней закруглённой части писали: «огонь», здесь же нацарапано: Ziel.

Конечно, ты прав (по поводу стиля), и я вовсе не вижу абсолютной непререкаемости в максиме Юнгера. (Любопытно, что в ней чувствуется профессиональный военный; Голо Манн писал, что Юнгер «отдаёт приказания читателю».) Но я думаю, что мои собственные претензии и притязания – всё-таки не только симптом безнадёжной старости, это уж само собой, но и вызваны раздражением непрофессиональностью многих, даже признанных и расхваленных критикой современных русских писателей.

В конце концов, я и сам писал обо всём этом; сейчас нашёл в интернете свой старый рассказ «Сад отражений» (некоторым образом пародия на Борхеса), разумеется, выдуманный, со следующим вступлением – довольно длинная цитата. Он не был замечен, но тебе, может быть, знаком. Его тема – заколдованный круг писательства.


Моя уверенность в том, что «сад» представляет собой литературное изобретение, глубокомысленную мистификацию в духе Вайолет Крейзи, Хорхе Борхеса и когорты их подражателей, была поколеблена после беседы с барышней из Бюро приватных услуг. Заинтригованный слухами, ссылками на людей, будто бы заслуживающих доверия, хотя на самом деле их сведения в свою очередь были получены из вторых рук, наконец, пробежав как-то раз заметку в одном бульварном листке, из которой было видно, что автор сам толком не понимает, о чём идёт речь, я решил выяснить, есть ли во всём этом хотя бы крупица истины. Сразу оговорюсь, что самое понятие истины подверглось при этом опасному испытанию, но это уже вопрос скорее философский.

К сказанному стоит кое-что добавить. Дело в том, что мною двигало не только любопытство. К некоторым замечательным чертам моей профессии – если можно её называть профессией – принадлежит вечное сомнение, а именно, сомнение и неуверенность в её пользе. Вечно ловишь себя на этой мысли: какого лешего? Стоит ли вообще продолжать? Кому всё это нужно, и так далее.

Вот уже тридцать лет я по сути дела ничем другим не занимаюсь, подчас живу впроголодь. Дошло до того, что однажды мне пришлось просить подаяние на вокзале. Пожалуй, я кое-чему научился: элементам ремесла, технике; научился отличать плохую фразу от хорошей. Но всё отчётливей я сознаю, что делаю не то, что надо. Чем «лучше» я пишу, тем получается хуже.

Я держусь в стороне от литературной жизни, однако слежу за ней. Даже кое-что читаю. Бóльшая часть прозы, которая появляется в последнее время, вызывает у меня скуку или отвращение. Я хорошо вижу, что за редкими исключениями мои коллеги, отечественные беллетристы, даже даровитые, – непрофессиональны, неумелы, глухи к языку, подвержены влияниям, от которых завтра не останется следа, порабощены сиюминутной актуальностью, наконец, малокультурны, плохо знакомы с новой европейской прозой и удручающе провинциальны. И я, словно стареющая кокетка, воображаю, что могу без труда перещеголять молоденьких провинциалок своими туалетами. Я ловлю себя на тщеславном желании противопоставить этим писателям настоящую литературу. Что же я могу им противопоставить? Хороший стиль, благозвучный язык, вкус, сдержанность, иронию, дисциплину.

Но всё это не то – не то, что требуется от литературы. Я прекрасно вижу оборотную сторону этих аристократических претензий: безжизненность, академизм. Мой язык, заметил кто-то из критиков, это язык классических переводов, причём с мёртвых языков. Однажды я написал рассказ из эпохи Древнего Рима, действие происходит в первом веке до нашей эры. Меценат приезжает в гости к Горацию. Они беседуют о литературе, с террасы открывается чудный вид, и вот выясняется, что поэт глубоко удручён: его стихи слишком совершенны. В них нет живой жизни, страсти, полёта, они холодны и гладки, как мрамор. Он чувствует, что в своём классицизме, своём отчуждении от собственной личности потерял себя. Это автобиографический рассказ.

Короче говоря, меня измучило чувство, которое можно сравнить с тем, что психиатры называют деперсонализацией. Я тоже потерял себя. Я почувствовал, что нахожусь в тупике, а так как я не мыслю своего существования вне моего труда – правильней сказать, вне писательского зуда, – то, можете мне поверить, мысль о самоистреблении стала закрадываться в мою душу. Так заигрывают с наркотиком.


Ты упомянул Фолкнера, Платонова. Я пережил увлечение Фолкнером, это было очень давно, я был, можно сказать, без ума от его романов и особенно от рассказов. Этому могучему, стихийному гению можно всё простить, включая захлёбывающееся многословие (например, в романе «Авессалом, Авессалом!» или в том же «Шуме и ярости»). Больше того, понимаешь, что без этой языковой разнузданности он невозможен. Но следовать ему тоже невозможно. Я даже не знаю, какими глазами я читал бы его сегодня. В особенности на фоне ставших модными дурновкусия, болтовни и почти не осознаваемой плохописи.

Что касается Андрея Платонова, то это особ-статья. Это уникальный стилист; упрекнуть его в небрежении к языку и слогу никак нельзя. Впрочем, он мне довольно далёк.

О «Зарубежных записках» (ты спрашиваешь). Да, они кончились. Правда, «благодетели», как их называла Л. Щиголь, малоудачливые предприниматели, будто бы говорили, что журнал лишь приостановлен на один квартал, но о возобновлении что-то не слышно. Главное же то, что сама Лариса заявила: даже если появятся деньги, она заниматься журналом (который держался исключительно на ней) больше не будет. Очень жаль.

Крепко жму руку, обнимаю. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


28.6.10

Я помню твой «Сад отражений», дорогой Гена. Мне понятна и близка твоя неудовлетворенность отечественной беллетристикой – но считать ли одной из причин «плохое знакомство с новой европейской прозой»? В ней, по-твоему, дела существенно лучше? У нас сейчас переводят практически все, до меня наверно, что-то не дошло, порекомендуй, если знаешь.

Я, помнится, однажды уже писал о том, что может казаться мне «настоящей прозой»: в «Стенографии конца века» есть эссе «В поисках языка», о книге Мераба Мамардашвили. Я там цитирую его: «Мы оживляем мертвые слова, мы оживляем мертвые жесты, мертвые конвенции... Мы ищем жизнь. И себя как живущего. Ибо ощущать себя живым совсем не просто». Произведения искусства, по его словам, являются «органами жизни, которые производят нас в качестве людей».

При этом он отмечает, пишу я далее, существенный парадокс: «художественное совершенство произведения иногда мешает подлинному углублению в текст: слишком легко, слишком быстро он читается, тянет скользить по поверхности... «Ибо текст красив, — говорит М. Мамардашвили, — слова в нем цепляются одно за другое, и такие вещи могут не остановить нашего внимания. А внимание работает только тогда, когда оно остановлено. То есть когда что-то “утруднено”».

Дальше я поминаю того же Платонова, его затрудненный, «неправильный» стиль, требующий поневоле замедленного чтения – и особенно слова, сказанные по другому поводу Н.Я.Мандельштам: «Мысль — сырая, необработанная, с еще не стершимися углами. Не в таком ли смысле говорил О.М. о сырьевой природе поэзии, о том, что она — несравненно большее сырье, чем даже живая разговорная речь».

Вот это мне ближе Юнгера, это я до сих пор пытаюсь искать, чтобы и в своем возрасте все-таки «ощущать себя живым».

Будь здоров. Обнимаю, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM465
16 июля 2010

Из письма ниже ты увилишь, дорогой Марк, что я писал тебе ещё 9-го. Но тут снова нарушилась связь с интернетом – как оказалось, во всей округе, – и только сейчас восстановилась, не знаю, надолго ли. Жара продолжается. Посылаю тебе это письмо. Обнимаю. Г.


9 июля 2010

Дорогой Марк,

куча мелких неприятностей, в том числе повторное нарушение связи с интернетом. Вдобавок гостят гости. Не знаю даже, когда удастся отправить это послание; попробую всё же ответить на твоё последнее (от 26.VI) письмецо.

Хотя повествователь в рассказе «Сад отражений» – понятное дело, не автор , всё же фразы о плохом знакомстве писательской братии с «новой европейской прозой» и т.д. принадлежат мне. Правда, за этим следует, что повествователь, противопоставляющий себя этой братии, со своим высокомерием потерпел крах (и почти то же повторяет Гораций в другом рассказике, «Пока с безмолвной девой», когда он жалуется, что из его классически совершенной поэзии исчезла живая жизнь, – всё, разумеется, фантазия автора). Но главное – творческая, стилистическая альтернатива и тупик безупречного письма – остаётся темой рассказа.

Под словами Мамардашвили хочется подписаться обеими руками. Но он же – автор чтений о Прусте, который был, очевидно, его любимейшим писателем. Дело в том, что под новой европейской прозой повествователь «Сада отражений» подразумевает не современных, нынешних западноевропейских и американских авторов, а писателей ХХ века, которые сами давно уже стали классиками. Имеется в виду литературная революция, обычно называемая модернизмом (здесь, конечно, и Пруст, и Джойс, и tutti quanti). И надо признать, что множество наших с тобой современников, подчас отнюдь не бесталанных, пишут так, словно ХХ века не существовало.

Речь не о том (как тебе показалось), что-де вы, россияне, отстали, современные писатели на Западе вас далеко обогнали. Речь идёт о скудости – в данном случае «здесь», но в принципе «там» или «здесь», безразлично.

Я перечитал «Сад отражений». В этой тираде чувствуется раздражение, если не самая обыкновенная злость. Время от времени я знакомлюсь (чаще в «Журнальном зале» русского интернета) с именами и произведениями, о которых много говорят критики, которые (произведения) удостаиваются всяческих похвал. А мне порой кажется, что они попросту непрофессиональны. Что эти писатели – ты, вероятно, лучше меня знаком с ними – словно не отдают себе отчёта в том, что мы все, пишущие, ходим не по голому грунту, а по толстому слою гумуса мировой культуры, что в конце концов и русская литература – одна из древнейших в Европе, ей больше десяти веков, и мы её наследники, – и если это не принимать во внимание, то никакое нутро, никакой самородный талант и никакой жизненный опыт не помогут. Хуже того, сама «жизнь» – казалось бы, ближе некуда – становится под пером ничем не обременённого, ни о чём не подозревающего доморощенного писателя безжизненной, ходульно-тривиальной, парадоксальным образом оборачивается литературщиной. Я читаю подобную прозу, и мне кажется, что я этот пирог уже ел, притом не однажды.

Что случилось? Читаешь страницу, другую, и помираешь со скуки. Ясное дело: возраст, привычка к старческому брюзжанью, склеротический консерватизм, потеря чутья. Отторгнутость от российской действительности и как следствие – неспособность оценить то злободневное и близкое, что останавливает внимание критиков и увлекает читателей. Чего доброго, и эмигрантская высоколобость. Всё верно! (Как верно и то, что во все времена хорошая литература была редким исключением. Там, где теперь мы видим строевой лес, его окружал непролазный подлесок.) И всё-таки невозможно не почувствовать прискорбную ущербность такой прозы.

Нельзя не заметить (может быть, и не у всех, но, по крайней мере, у очень многих) недостаточное владение языком, синонимикой, порядком слов – этой изумительной гибкостью русского языка, богатством, которое на каждом шагу расставляет ловушки для неосторожного сочинителя, – неумение найти точные слова, адекватную интонацию, различать слои языка; привязанность, часто не сознаваемую, к примитивному говорку, якобы свежему и всамделишному, на самом деле надоевшему до мучительной зевоты; наивное самоотождествление автора с героями, отсутствие внутренней дистанции, не знающее удержу многоглаголанье, и так далее. Короче говоря, полное отсутствие стиля в широком и глубоком понимании этого слова. Отсутствие представления о том, что такое, собственно, стиль.

На этих днях я, как уже писал тебе, вещал в литературном кружке и решился взять на пробу, наугад, в качестве примера для мало-мальски внимательного разбора, первую страницу попавшейся мне повести Анны Немзер «Плен» в последнем номере «Знамени». То, что, собственно, и должен был проделать литературный критик. Редактору весьма престижного журнала следовало бы предложить молодой писательнице не спешить с публикацией.

Und noch was – раз уж наступили на любимую мозоль. Я думаю, что проза, как всякое искусство, должна доставлять эстетическое наслаждение. Само собой, речь не идёт о красивенькой, чистоплюйской, благостной и благополучной прозе. Я говорю о прозе Чехова, Бунина, Юрия Трифонова, Бориса Житкова (вот замечательный писатель!), пожалуй, и любимого тобой Платонова, о лучших рассказах Фолкнера, Сэлинджера, Хемингуэя, о Прусте, о Борхесе, о Томасе Манне, да мало ли ещё о ком. И вот оказывается – или я снова ошибаюсь? – что это качество русской литературой последнего времени начисто утеряно.

Сердечно обнимаю, жму руку. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


19.7.10

Не ожидал, дорогой Гена, что жара в Германии может вывести из строя интернет. А у нас она бьет все рекорды, 34°, засуха, лесные и торфяные пожары, не выдерживают кондиционеры и банкоматы, в метро на днях двое скончались, не представляю, что творится в тюрьмах, в больницах без кондиционеров.

Я же, немного стыдясь, что чувствую себя в такую жару на редкость работоспособным, встаю около шести, выношу с утра на лоджию свой ноутбук, после полудня переношу его в комнату, чтобы подключиться для нужных дел к интернету, вечером работаю опять на лоджии. Роман (теперь я могу сказать, что это роман), наконец, приобрел очертания. Еще месяца два назад я не был уверен, что справлюсь, теперь надо лишь работать, но уже есть над чем. Названия пока нет, объем уже приближается к 14 п.л., больше был только «Сундучок Милашевича». Тружусь я над ним года три с половиной, теперь странная забота: не поторопиться бы, не поддаться бы нетерпению.

Читать я в таком состоянии ничего постороннего не могу, разве что вдруг подвернется что-то близкое, стимулирующее. Ничего последнее время не подворачивалось. При беглом просмотре ощущение то же, что у тебя. Ты, правда, в своих рассуждениях все-таки обходишь заданный мной вопрос: относится ли твоя неудовлетворенность лишь к современной русской прозе («неумение найти точные слова, адекватную интонацию, различать слои языка» и т.п.)? При самом лучшем знании иностранного языка этого так не почувствуешь, как в своем. Но переводят сейчас не хуже, чем в свое время Джойса, Пруста и др. – что, и там ничего тебя не порадовало? В своем прошлом письме я на Юнгера огрызнулся, конечно, по инерции, зря: безупречная фраза – это, нет спора, прекрасно, мысль достойная. Может, проблема в содержательной составляющей. Уже со всех сторон сетования: нет явлений, имен, ни в литературе, ни в живописи, ни в музыке, пишут о явном неблагополучии, если не кризисе. Хотя, может, это всего лишь ощущение людей, которые чего-то просто не знают, не замечают. Так ведь не только наше. Опровергнуть брюзжание можно, только создав, наконец, собственный шедевр. А что нам еще остается?

Я между тем решил отказаться от поездки на фестиваль во Францию. Трехнедельную программу путешествия по городам и весям, с разными аттракционами, сократили без объяснения причин до недельного пребывания в захолустном городке, обратный рейс через Лион и Париж прибывает в Москву во втором часу ночи, и это при фактическом отсутствии у нас такси, после более чем 14 часов дороги с пересадками и ожиданиями. Для моего возраста немного чересчур. Я, второпях не вникнув, согласился, а когда потом попробовал попросить, чтоб заменили на более удобный, мне ответили, что это уже невозможно. Зато освободился конец сентября для желанной поездки в нашу любимую Черногорию.

Жаль, что пока так и не увидел твоих первых томов. Продолжаются ли твои отношения с Яновичем, у вас помнится, что-то намечалось? Вышел ли уже альманах Блюменкранца?

Обнимаю тебя. Будь здоров. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM466
20 июля 2010

Дорогой Марк, связь с интернетом прервалась не из-за жары, а по милости нерадивого провайдера. Теперь, наконец, функционирует вновь – надолго ли, weiß der Kuckuck.

Сегодня годовщина взрыва в Волчьей норе, но почему-то никто не вспоминает.

Счастье, что тебе удаётся работать спокойно, счастье, что вы живёте на отшибе, вблизи природы. Когда подумаешь, каково в Москве в разгар этого смертоносного лета...

Я перечитал своё предыдущее письмо (465) – в самом деле, на твой вопрос я так и не ответил. Относится ли брань только к современной русской прозе? Нет, не только; можно сослаться, например, на недавно прогремевшего Мишеля Уэльбека – правда, француза и притом шоумена, человека нарочитого, себе на уме. Читать его мучительно. Вообще потомки Селина, до, пожалуй, и Жана Жене, являются то и дело, как дети лейтенанта Шмидта, но Селин (как и Юз Адешковский, тоже породивший тьму подражателей) был талантлив. В немецкой прозе пыльное облако вызывающе циничного, нарочито испорченного, пошловато-разговорного языка (verhunzte Sprache), кажется, понемногу рассеялось. (С театром дело обстоит много хуже.) Но ответить по-настоящему я не могу уже потому, что не работаю в немецком языке. Да и почти ничего из самоновейшего не читаю.

Главное, что я хотел сказать, – меня ставит в тупик то, что, возможно, вовсе не входило в намерения российских авторов и не является сознательной подделкой, стилизацией и т.п., – неподготовленность к писательскому труду. И, похоже, нежелание учиться. А ведь литература, подобно столярному делу, – это ремесло, которым овладевают не сразу. Ну и, конечно – стоит ли повторять? – меня не увлекает содержание.

Хорошо, что ты отказался от поездки на фестиваль. Сам я нахожусь в некоторой неуверенности насчёт путешествий. Илюша предлагает поехать в Париж: он мог бы прилететь дня на 3-4, а я побыть подольше. Париж манит, моргает издалека. Если это состоится, то во второй половине сентября. Что касается Франкфуртской ярмарки, которая открывается, как всегда, 6 октября, то если издатель «Алетейи» будет участвовать, мне придётся тоже поехать. Сейчас почти закончены III и IV тома моих творений, не знаю, успеет ли он их выпустить к ярмарке. Между тем я весьма густо оброс мхом.

Црна Гора – это, конечно, здóрово!

Обнимаю, жму руку. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


28.7.10

Дорогой Гена!

Над Москвой мгла, утром запах гари, вокруг горят торфяники и леса, а подальше и целые деревни, не говоря об урожаях. Герои Платонова после такого лета брали на плечи котомку и уходили побираться. А я с утра и после сиесты работаю, как давно не работал. Между прочим, все-таки, видимо, поеду во Францию, мне стали звонить, обещали переменить билеты на рейс получше. Дальше посмотрим. Ничего постороннего не читаю, ТВ не смотрю. Жаль, не дошли еще твои книги.

Как ты там? В Мюнхене вроде получше, чем в Москве.

Обнимаю, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


4 авг. 2010

Дорогой Марк, телевидение транслирует картины двух страшных катастроф: небывалое наводнение в Пакистане, причём потоп безостановочно движется на юг, и пожары в России. Картины Москвы: город во мгле. А ведь и до этого состояние атмосферы оставляло желать много лучшего. Как вы всё это переносите? Как тебе удаётся посреди этого ужаса работать?

В лагере мне однажды пришлось участвовать в тушении лесного пожара. Собственно, никакого тушения невозможно было произвести, самолётов не существовало. К пылающей и гудящей тайге (горела и почва – пересохшие мхи и болота) нельзя было приблизиться.

У нас жара (выше 35º), слава Богу, спала, я веду прежний образ жизни. Почти всё время уходит на подбор и вычитывание текстов, III и IV тома сданы. Конечно, далеко не всё я включаю; всё же оказалось, что понадобится ещё один, седьмой том.

Ты всё-таки собрался ехать во Францию. Когда именно? Мы с Илюшей намерены в сентябре двинуть в Париж: он всего на четыре дня, я на десять. Связался с «моей» гостиницей на Монмартре и резервировал два номера. По Парижу скучаешь. На ярмарку во Франкфурт мне тоже придётся поехать (на три дня, с 6 по 9.Х). Если буду жив.

Напиши хотя бы коротко, как ты справляешься с жизнью и литературой.

Обнимаю, жму руку. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


9.8.10

Ты просишь, дорогой Гена, рассказать про нашу жизнь. Вот краткое описание. «Солнце выжгло с небес влагу, и по безводью сам собой занимался огонь. Горела земля с травой и лесами на ней, дымились воспаленные внутренности болот, мгла стлалась по ветру, и за десять шагов не видать было друг друга». Ну, и т.д., «Два Ивана», гл. 1.2. Или другой фрагмент «о достопамятной московской жаре, когда деревья среди лета желтели и теряли листву, петухи и люди начинали невесть с чего метаться по дорогам, а воздух был отравлен дымной мглой, от которой слезились глаза и возникали галлюцинации». «Этюд о масках», стр. 278. Ничего особенного тут не добавишь.

Кроме, разве, того, что «Этюд о масках» я написал при той самой жаре 1972 г., быстро, как никакую потом другую свою вещь, месяца за три. И нынешний свой роман, как тебе уже говорил по телефону, завершил при новой жаре небывалыми темпами. Даже встревожила такая неожиданная быстрота, легкость показалась лукавой. Вчера начал перечитывать: зря тревожился, еще надо работать. Но главное, есть над чем, в этом я по крайней мере убедился.

Открыл который раз воспоминания Н.Я. Мандельштам, сразу попал на строки: «Мы даже не знаем..., как на месте цветущей страны образуется унылая провинциальная земля, лишенная мысли и голоса». Вот камертон, вот уровень, всегда читается, как впервые. И в той же главе («Недобор и перебор»), очень критично об Европе, о книге Элиота. Писалось лет сорок назад – но как злободневно!

Обнимаю тебя. М


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM469
21 авг. 2010

Слава Богу, из Москвы утешительные новости, дорогой Марк: похолодание и проч. А у нас сегодня сияющий летний день, пышная зелень, никаких примет надвигающейся осени.

Минувшей ночью ни с того ни с сего у меня разболелась челюсть, что-то вроде невралгии тройничного нерва, я хватался то за одну книжку, то за другую, пока, наконец, не удалось заснуть на рассвете. Между прочим, на этих днях я снова в который раз листал и почитывал «Стенографию конца века», непонятным образом меня притягивает эта книжка, несмотря на то, что я почти никого не знал из тогдашних твоих собеседников и собутыльников, а потом и вовсе укатил. Но неизменно все эти разговоры воскрешают для меня то время, полное ожиданий, разочарований, новых надежд и новой горечи, и поисков утоления в подчас наивном философствовании или, лучше сказать, историософствовании, которому ведь и я был не чужд. Мало кто остался теперь в живых из этого круга.

После предварительного окончания моих трудов, о чём я тебе писал прошлый раз (вместе с книгой, вышедшей в прошлом году, получается целых восемь томов), наступила пустота, и... и снова этот вечный вопрос: Wozu? (Вопрос Готфрида Бенна.) Правда, я начал царапать кое-что, фразы лепятся без труда, но это всего лишь натренированная рука, практика стольких лет. Удастся ли вдохнуть в них живую душу, вот вопрос. Кажется, я теряю эту способность. Кажется, перечитывая старые тексты, пусть и неумелые: вот когда писал по-настоящему. И не было не то чтобы надежд, какие там надежды, но и мысли о читателях, о том, чтобы написанное опубликовать; важно было одно: написать. Хотя любовь имеет целью продолжение рода, человек давно разделил секс и деторождение; то же можно сказать о писании и публикации.

Теперь все эти рассуждения выглядят нездоровым идеализмом, если не позой. Но ведь так оно и было.

И всё-таки: не лучше ли, не отрадней было бы, если бы вместо всего этого торжища, этой ярмарки тщеславия, зависти, дурацких иллюзий, вместо этой толкотни вокруг редакций, суеты и трухи журналов, издательств, электронно-фантомной квазилитературной жизни, – не лучше ли было бы общаться друг с другом в кругу подлинных служителей духа – позволим себе, наконец, эту выспренность, – в независимом сообществе, той самой, осмеянной и всё же манящей Касталии, но такой Касталии, где творят и обмениваются плодами творчества, в той Новой России, о которой я когда-то писал наполовину в шутку, наполовину всерьёз. И – «всё те же мы, нам целый мир чужбина!»

А теперь протрём глаза и поглядим вокруг.

Обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


29.8.10

Дорогой Гена, кажется, я закончил перечитывать и выправлять свой роман. Дважды читал его вслух Гале, сама она, к сожалению, читать не смогла, у нее возобновились неприятности с глазами. Врач сказала, что это результат жары, глазам стало не хватать кислорода. Пришлось опять сделать укол, возможно, придется еще повторить, посмотрим. Так что и для нас гарь не прошла бесследно. Но чтение вслух оказалось небесполезным, оно медленней, внимательней обычного, довольно много уточнил, сократил пять страниц. Галя роман приняла, буду теперь пристраивать по редакциям.

Самому мне иногда казалось, что у меня что-то получилось. Но приходится держать в уме мысль о чужеродном взгляде. (Как сказала однажды известная тебе журнальная деятельница: «У нас с вами что-то не совпадает»). Это, увы, естественно. В последнем «Знамени» опубликован текст неизвестного интернетовского литератора, «Исход», не столько проза, сколько документ молодежной субкультуры: наркотики, бессмысленные побоища, ранние смерти. Долго читать я этого не смог, поэтому судить не берусь, но смутили комментарии солидных деятелей: их диагнозы кажутся поверхностными. Посмотри, если будет желание. Я вдруг подумал: юноши и подростки пушкинских времен ориентировались на античные доблести: честь, достоинство, слава, подвиг. Дворянское меньшинство, разумеется, это оно определяло влиятельную культуру, быт, представления о литературе, искусстве. Сейчас, как никогда, вкусы определяют массовые, преимущественно инфантильные субкультуры, толпы истеричных поклонников в концертных залах, на стадионах, их обслуживает и поощряет, делает на них доходы самый влиятельный бизнес, телевидение и пр. Особый разговор об интернете. Недавно дочка передала мне специальный выпуск журнала «Эксперт», посвященный этой теме. («Интернет вывел новую породу людей – человек кликающий»). Очень интересные материалы о перспективах литературы интернетовской и «бумажной». Мы (наше поколение) вошли в интернетовскую эпоху, еще храня в себе память о прошлых измерениях культуры, обладая уже утвердившейся системой ценностей; входя в интернет, мы знаем, что искать, что выбирать, что предпочитать, для нас это великое подспорье. Новые пользователи, погружаясь в этот хаотический мир, бывают лишены предварительных ориентиров, они могут обходиться в лучшем случае информацией о разрозненных фактах. Пока еще непонятно, чем это чревато. Все меняется слишком быстро. Важно, чтобы совсем не терялась связь с традиционными представлениями, с основой, системой ценностей, жизненно необходимых для функционирования культуры. В этом, думается, функция, или, если угодно служение малочисленных хранителей-«касталийцев». Только отгораживаться, «инкапсулироваться», думаю, не надо, надо следить за происходящим, сопротивляться разложению, искать, осмысливать свое место, наводить мосты. Как бы при этом зарабатывать на жизнь, доходить до аудитории – вот вопрос.

Надеюсь, твой тройничный нерв уже утих, и ты в рабочей форме. Обнимаю тебя. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM470
29 авг. 2010

Дорогой Марк, поздравляю с окончанием большого и, очевидно, нелёгкого труда. Я часто вспоминаю совет Флобера читать свою прозу вслух; ты последовал этому правилу. Как называется роман? Размер?

А вот что касается пристраивания в редакциях и этого «у нас с вами что-то не совпадает»...

Да, не совпадает. Ну и что? Не хочется об этом говорить.

Квазироман «Исход» мне знаком, я увидел его в Журнальном зале, почитал немного, остальное просмотрел; прочёл и комментарий редакции. Хочется оправдаться: зачем мы это печатаем. Это напомнило мне напечатанные в том же журнале года полтора тому назад идиотические полупохабные стишата Фанайловой, в тот раз для оправдания понадобилась целая учёная дискуссия. В сущности, дискутировать не о чем. Ни эти стихи, ни этот роман не имеют отношения к литературе. Документ молодёжной субкультуры, пишешь ты. Антикультуры, а не субкультуры. Слово «культура» подверглось невообразимой инфляции.

Повествования наподобие «Исхода» – романы, рассказы – появлялись уже не раз. Дискуссии о современной молодёжи оказываются бесплодными.

Да, и я, как и ты, чувствую себя жителем Атлантиды, на наших глазах материк опускается на океанское дно. Выход, спасение, бегство, эвакуация, – то, что я могу придумать (ты объединяешь их одним словом: инкапсуляция), – на первый взгляд неприемлемы, даже попросту невозможны. Во всяком случае, запереться в какой-нибудь новой башне слоновой кости истнинному касталийцу как будто не подобает. Но ведь именно так обстоит дело на самом деле. Рынок пошлятины процветает, это одно. Предпринимаются попытки, иногда удачные, создавать вещи срединного достоинства: приспособленные к массовому потреблению, но более или менее пристойные, даже талантливые: это другое. Возлагать на эту золотую середину серьёзные надежды не приходится. И, наконец, третье: культура духа, игнорирующая рынок. Ютясь на обочине, она, как ни странно, всё-таки не исчезает. Не об этом ли идёт речь...

Вероятно, интернет как поприще культуры и литературы разделит судьбу телевидения. Уже почти разделил. Что станет со злополучными касталийцами, неизвестно. Но они – такова единственная надежда – будут, как и прежде, находить друг друга. Живя в своём времени, они будут противостоять времени. Делать своё дело, сопротивляться времени – ведь это и означает сопротивляться разложению, не правда ли?

С 12 по 22 сентября собираюсь, если останусь жив и здоров, быть в Париже.

Крепко жму руку, обнимаю. Твой Г.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM471
10 сент. 2010

Дорогой Марк, послезавтра я отправляюсь в путь на десять дней, – от тебя нет известий, то ли ты отдыхаешь, закончив роман, то ли у Гали с глазами по-прежнему плохо; решил написать тебе напоследок перед путешествием.

Последние дни я сочинял (чтобы не сказать: вымучивал) рассказ или небольшую повестушку, почувствовав необходимость написать её, то и дело перекраивал начало, и каждый день одно и то же чувство: либо это обычное скверное настроение, с которым затеваешь что-нибудь новое, – либо я действительно исписался, утратил вкус и запах жизни, и мною движет одна лишь инерция, один лишь страх окончательно остаться на мели. Хочу взять с собой бумаги, авось помогут стены старой знакомой гостиницы и удастся посидеть над рукописями, как всегда, в утренние часы. Двумя днями позже прибудет Илюша, возможно, мы съездим в Шартр к Елене Бальзамо и её семейству; кроме того, я надеюсь повидаться с Рене Герра. А главное – повидаться с Парижем.

Я перечитал твоё последнее письмо (от 28 авг.) и то место, где говорится, что отворачиваться от реальной ситуации, в которой очутилась литература, – от эпохи интернета, тотальной коммерциализации, победного шествия попсы и т.д. – не следует, что «надо следить за происходящим, сопротивляться разложению, искать, осмысливать свое место, наводить мосты...»

Я бы ответил на это так: надо существовать. Собственно, это и будет означать сопротивление. Мосты? какие мосты? Надо делать своё безнадёжное дело. Заставить себя поверить в то, что, занимаясь своим делом, мы в самом деле способны выдать на-горá нечто противостоящее пошлятине (как бы она ни называлась: субкультура, интернет-культура или ещё как-нибудь). Игнорировать не в том смысле, что не принимать во внимание рыночную словесность, её повсеместное присутствие, её победоносный натиск, – но в смысле особого рода аристократической надменности. Вроде того, как Гаев говорит лакею Яше: «Отойди, любезный, от тебя курицей пахнет».

Видя на домашнем экране (о чём ты пишешь) охваченные истерией толпы в концертных ангарах и на стадионах, думашь: какой макабрской пародией обернулась мечта Шиллера и Бетховена: Seid umschlungen, Millionen!

Обнимаю, жму руку. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


20.9.10

Дорогой Гена, я все медлил с письмом тебе, дожидался, пока Савкин пришлет мне твои книги (и гонорар, между прочим). Наконец, вчера он позвонил мне (я написал ему, что завтра должен уехать), стал говорить про какого-то своего московского представителя, который задержался в отпуске – что-то невнятное. Мне показалось, он был пьян. Звонил из Москвы – почему сам не мог привезти экземпляры? Придется ждать еще. Завтра утром я улетаю на фестиваль в альпийский городок Die, с остановкой и выступлением в Лионе, вернусь поздно вечером 27-го.

Свой роман я послал в редакции, ответа пока нет. Три недели прошли, ничем не заполненные, ни работать, ни читать не мог. Пытался вспоминать французский. Тебе это состояние знакомо.

Надеюсь, у тебя все в порядке. Буду рад, вернувшись, застать твое письмо.

Обнимаю, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM472korrigiert
24 сент. 2010

Дорогой Марк, я приехал позавчера, застал твоё письмецо. Уклончивость и необязательность И.А. Савкина, к сожалению, довольно обычная вещь в нашем отечестве. Но в конце концов он выполнит свои обязательства.

Париж, как всегда, прекрасен, молод, необыкновенно красив, – и это особенное французское умение наслаждаться обыкновенной повседневной жизнью, умение, недоступное другим племенам: и германскому, и славянскому, и, само собой, еврейскому. Две толпы: одна спешит по улицам, вываливается из метро, теряет терпение на перекрёстках и устремляется на красный свет при первой возможности, другая мечтает болтает, за столиками на тротуарах, поглядывает по сторонам, что-то уплетает и попивает перед кафе. Уйма народу, но места хватает для всех, никто никому не мешает, люди аккуратно обходят друг друга, когда надо, пробираются бочком. Все дни стояла отменная солнечная погода. Ко мне прие