Борис Хазанов – Марк Харитонов.

ПЕРЕПИСКА

2009


М. Харитонов – Б. Хазанову


1.1.2009

Вот мы с тобой и в 2009-м, дорогой Гена. Поздравим друг друга. Глядишь, поживем еще.

Свой «Реквием» ты мне уже посылал, но тот вариант, помнится, был покороче. Перечитывая, я вспомнил, что и у меня было эссе «Мой век» (в «Способе существования»). Оно писалось в 1992 году, век еще не кончился, неясны были перспективы. Они и сейчас неясны, может, даже больше, чем прежде. Но я оглядываюсь на минувшее не только с ужасом. Дело не в разном жизненном опыте и не в разном личном темпераменте (соотношение в организме желчи, крови – чего там еще?). Стоит перечитать библейских пророков, чтобы не считать наше время самым страшным. Войны, казни, насилие, угнетение, плен, мор – крик и вопль. Разница в масштабах, цифрах. Но для живущего не так важно, в числе миллионов он мучается и ждет смерти или среди тысяч. Разрушение Иерусалимского храма примитивными медленными орудиями было для современников катастрофой не меньшей, чем высокотехнологичное разрушение Дрездена. Угроза глобальной катастрофы – вот это действительно что-то новое, почище Всемирного потопа. Но все равно приходится жить, и как эта жизнь порой восхищает! У нас, наконец, выпал снег, я катал на санках внучку, сам съезжал вместе с ней с горки, десятки машин свезли к нашему акведуку детей кататься, они гоняли на санках, ледянках, надувных «ватрушках», румяные, веселые, и мы среди них, перемигивались огни на сооружении, называемом ёлкой. Что ж, вернувшись домой, убеждать их, что история ужасна? И ужасов хватает, все вместе. Сейчас вот Израиль бомбит Газу, повсюду в мире взрывается. Опровергать теоретизирования о смысле истории или ее конце – пустое дело.

Я не совсем понял твою идею создать единый сайт нашей переписки. У меня вся она с 2004 года хранится в компьютере среди другой содержательной корреспонденции (деловую я не храню). Выделить ее и свести в один сайт – технически дело несложное, можно за час-полтора. Или ты хочешь повесить эту страницу в интернете, сделать ее доступной для читателей? Мы ведь уже начали ее публиковать. Кстати, не далее, как вчера я получил на почте гонорар из Саратова: ровно 1000 руб. Почти 25 €. Недели две назад было даже больше, сейчас курс евро 41,5 и будет с каждым днем расти. Может, половины этой суммы хватит, чтобы переслать тебе экземпляр журнала, когда получу, (если он тебе нужен). Остальное пропью на радостях.

И вчера же пришло письмецо от Яновича. Он рассказывает о разных бедах, навалившихся на издательство, но твою книгу надеется выпустить «не позже марта». Мою, замечает попутно, тоже.

Будем надеяться, пока живы. Забыл, как это по-латыни.

Обнимаю тебя. Твой Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM391
1.1.09

Дорогой Марк, вот прекрасный подарок: утром встаю – и от тебя письмо.

После ночи с хлопушками, с треском, шипением и раскатами пиротехники тишина, ни души на улицах, всё покрыто полуснегом, полуинеем.

К библейским пророкам можно добавить индийскую «Дхаммападу» (книжка каким-то почти чудом сохранилась у меня): «Что за смех, что за радость, когда мир постоянно горит. Покрытые тьмой, почему вы не ищете света?» (сутра 146).

Достал с полки «Способ существования», который, кстати, перечитываю время от времени; перечитал и сейчас. То, о чём ты с уверенностью пишешь сейчас (опровергать теоретизирования о смысле истории – пустое дело), там, в статье «Мой век», лишь осторожно ставится под вопрос. Но в том-то и дело, что освободиться от иллюзии, называемой смыслом, или историческим разумом, не так просто. Целые поколения на наших глазах пожертвовали собой ради этого мнимого смысла.

Если же вернуться к моему тексту, то это – просто крик души. Стоит, однако, заметить, что количество переходит в качество: хотя пожар Второго храма переживался современниками не менее болезненно, чем в наше время гибель Дрездена, разница очевидна. То, что происходило в XX веке, может быть приблизительно сопоставлено с катастрофами далёкого прошлого, но и только.

От Яновича я тоже получил небольшое письмо. Я поздравил его с наступающим Новым годом и очень осторожно осведомился о книге. Тотчас пришёл ответ:


Дорогой Геннадий Моисеевич, во-первых поздравляю с наступающим Новым Годом! Желаю Вам здоровья и всяческого благополучия. Макет готов к печати, но не хочется делать маленький тираж. Выпустить хотя бы тысячи две. Поэтому весь ноябрь и декабрь искал соиздателя, какое-нибудь крупное издательство, у которого есть своя сеть реализации, т.к. мы такое количество книг будем продавать лет пять. Но то ли кризис, то ли еще что, но вначале соглашаются, а потом отказываются. Поэтому в феврале выпустим сами, но сначала маленьким тиражом и в мягкой обложке. Посмотрим как пойдет. Простите, но делаешь не что хочешь, а скорее по ситуации. Искренне Ваш Леонид Янович.


Насчёт сайта для переписки – не фрагментов, а по возможности всей переписки. Мне показалось, что это имеет смысл. Правда, какие-то малозначительные пассажи кое-где можно опустить. Но стоит её всё же таким способом сохранить (компьютер не вполне надёжен), возможно, она окажется для кого-нибудь небезынтересной.

С Новым годом ещё раз! Будем надеяться и т.д. – буквальный перевод, если угодно: speremus donec vivimus.

Надеяться, конечно, никому не возбраняется, но...

Si vales bene est, ego valeo («коли здравствуешь, хорошо; я здоров». Обычная приписка в римских письмах).

Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


6.1.09

Дорогой Гена, пришла «Волга-21» с нашей перепиской. Без заголовка, без сведений об авторах, я обращаюсь к Б. Хазанову «Гена». Тираж 1021 экз.

В первом номере «Знамени» за этот год в обзоре «сетевой» прессы упоминается другая «Волга», где ты публиковался. «Последний на момент написания этих строк номер “Волги”, журнала с нелегкой судьбой, был отпечатан чуть ли не на ризографе, уж не знаю, в каком количестве экземпляров, но на страницах “Журнального зала” он ничем не отличается от всех предыдущих номеров... И если та же “Волга” будет продолжать выходить, тиражом, допустим, в сто экземпляров, распечатанных и сброшюрованных “на коленке”, и рассылаться по крупнейшим библиотекам страны и зарубежья, то, при условии размещения электронной версии на крупном литературном ресурсе, само качество текстов сделает ее реальной для литературного пространства. А какой-нибудь журнал на белейшей бумаге, издаваемый солидным тиражом при помощи всех административных ресурсов области, вполне может оказаться фикцией». И там же: «Пора осознать — сейчас для легитимизации печатного издания достаточно даже не 300 — 30 печатных копий».

Вопрос лишь, как при этом зарабатывать на жизнь литераторам.

Впрочем, наша переписка может попасть в интернет через «Вторую навигацию». Да и для этой «Волги-21» существует, наверно, какой-нибудь «электронный ресурс», тот же, где «Наш современник» и пр. Мы там выглядим случайно приземлившимися инопланетянами.

Вот тебе образчик тамошней публикации. Автор, «врач-эксперт», 1923 г.р., пишет: «Русский язык – самый древний на земле. Председатель комиссии (опущу титулы) ... профессор Чудинов, на протяжении многих лет занимаясь дешифровкой надписей, сделанных на стенах (sic!) пещер и скал, пришел к ошеломляющему выводу: надписи, которым не менее двухсот тысяч лет, были начертаны на русском языке «кириллическими» буквами». И дальше о древнейшей на земле расе «славянорусов», которая известна также под именами антов, венетов, руссов, этрусков...

Не знаю, повеселит ли это тебя. Даже не забавно. Могу, если хочешь, прислать журнал, но потом все равно придется его выбросить в макулатуру, предварительно вырвав наши странички. Они читаются вполне достойно.

Я так и не понял твою идею с сайтом нашей переписки. Хочешь запустить этот сайт в интернет? Я не знаю, как это делается. Займись пока, если есть время, я потом присоединюсь. Корпус текстов в компьютерах у нас обоих, я думаю, одинаков.

Обнимаю тебя. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM392

Дорогой Марк! Помнишь ли ты стихи Гейне:


Die heilgen drei Könige aus Morgenland,
Sie frugen in jedem Städtchen:
Wo geht der Weg nach Bethlehem,
Ihr lieben Buben, ihr Mädchen?

Die Jungen und Alten, sie wußten es nicht,
Die Könige zogen weiter;
Sie folgten einem goldenen Stern,
Der leuchtete lieblich und heiter.

Der Stern blieb stehn über Josephs Haus,
Da sind sie hineingegangen;
Das Öchslein brüllte, das Kindlein schrie,
Die heilgen drei Könige sangen.


Сегодня Три Волхва (Dreikönig, по-народному), последний день праздников. Я их провёл, сидя дома. Вчера, правда, были гости: Лариса Щиголь и писатель Алик Мильштейн. Новостей нет. Она подготовила следующий номер журнала. Я пытался кое-что писать, идёт очень туго, да и увлечение пропало, топчусь на месте.

Я тут стал просматривать в компьютере разные письма к другим адресатам, сделал несколько подборок и послал в Бремен, там находится русский архив, весьма богатый и приведённый в образцовый порядок благодаря Гарику Суперфину. Кажется, я тебе о нём писал; он охотно принял бы и от тебя любые печатные и рукописные материалы. Хотя понимаю, что посылать по почте бумажный корпус такого объёма дорого.

В России бумага была самым ненадёжным материалом: в любой момент крысы из КГБ могли нагрянуть, найти и отнять. Здесь, напротив, рукописи надёжней.

Что касается нашей переписки, то надо всё-таки собраться и собрать. Ты предлагаешь мне предварительно заняться самому, но у меня нет многих твоих писем. Я обыкновенно их перепечатываю с колёс, печатная корреспонденция у меня, вероятно, вся на месте, но подбирать по датам много легче из компьютера, а там хранится далеко не всё.

Какое-то суеверие: кажется, что так можно оставить частицу своей души. Между тем престиж литературы, интерес к литературе, как и внимание к существованию писателей, неуклонно снижаются.

Ты пишешь о «Волге», но я справился в интернете и почему-то не нашёл обзора сетевой прессы в «Знамени». А вот насчёт идеи, будто для журнала хватило бы и ста экземпляров, лишь бы он существовал в Сети, к примеру, в Журнальном зале, – меня это как-то не очень увлекает. Это как еда, предназначенная для приёма в горячем виде, – из холодильника.

О том, что этруски – это «древние русские» и что прародина «ариев» – не то Кострома, не то в Тьмутаракань, мы знаем уже давно. Когда-то, например, упражнялся на эти темы некто Дмитрий Жуков. М. Каганская написала диссертацию о протонацизме (так это у неё называлось) в советской псевдоисторической беллетристике, я печатал фрагменты этой диссертации в нашем бывшем журнале «Страна и мир». См. таже сочинения Александра Дугина.

Жму руку, обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


12.1.09.

Дорогой Гена!

Я решил не тянуть резину и осуществил твое заветное желание: свел в единый сайт нашу переписку за 2004-08 гг. Более ранних в моем компьютере нет. Посмотри, сверь со своими запасами, добавь, что пропущено, что надо сократи, почисти, выправь. В 2004 г. у меня, если ты помнишь, забарахлил компьютер, ты помогал мне восполнить потери (об этом письма 18.12.04, 20.12.04), не все тогда удалось найти, некоторые даты оказались утрачены. Посмотри. С датами было еще одно недоразумение: ты их ставил с помощью компьютера, нажатием клавиши. А в компьютере эти автоматические даты стали по ходу времени сами собой видоизменяться. Я это заметил не сразу, стал дублировать цифры сам, от руки. Кое-где остались эти двойные даты (см. 2.5.05, 5.8.05, 9.9.05, которые компьютер превратил все в 30.11.05, но кое-где остались компьютерные). Иногда компьютерные даты я убирал, иногда оставлял двойные, из любопытства: будут ли меняться? Посмотри, унифицируй, убери лишнее сам.

Отправителя и адресата я начал было перед письмами указывать, но сил уже не хватило, доделай понемногу и это.

Компьютер мне подсчитал количество знаков в тексте: по-старому, это больше 27 п.л. Взял с полки том писем Флобера за 45 лет разным адресатам: там 31 п.л. А ведь у нас был еще докомпьютерный период, лет 20.

Что ты будешь с этим богатством делать? Можешь распечатать и отправить на хранение Суперфину (привет ему от меня). Можешь создать сайт в интернете. (С расчетом на продолжение? Такая заданность может стоить естественности. Хотя литераторы, конечно, с каких-то пор начинают все писать с оглядкой на перспективу публичности. Дневниковую стенографию я частично оставляю все-таки зашифрованной). Можешь отправить, слегка почистив, в Библиотеку Перенского. (С некоторых пор он, похоже, перестал ее обновлять современными текстами). Можешь по моему примеру сделать небольшую тематическую выборку для Ларисы Щиголь. (При случае, кстати, спроси у нее, попала ли моя Стенография в первый номер).

Словом, теперь решение за тобой, делай, что хочешь. Я попутно пробегал тексты глазами: тут есть что почитать, когда будет время. Что говорить, эта переписка стала частью моей жизни, другого такого корреспондента у меня нет.

Обнимаю тебя. Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM393
13 янв. 09

Дорогой Марк, всё дошло – весь огромный корпус 2004–2008. А я тут тем временем начал было подбирать с другого конца старые письма, это тоже оказалось весьма трудоёмкой задачей: каждое письмо нужно вылавливать и пересаживать в общий файл. Кстати, я столкнулся с той же самой путаницей дат: усердный компьютер мгновенно обновляет календарную дату. Иногда удаётся исправить, но во многих случаях приходится просто вычёркивать. Буду понемногу продолжать эту работу.

Не устаю удивляться обилию писем. За всю свою жизнь в России я не написал (и не получал) такого количества. По правде сказать, я не знаю, кого может заинтересовать в нынешней ситуации литературного одичания наш эпистолярий; а с другой стороны, было бы жаль дать этим письмам пропасть.

В моём томе писем Флобера (серия Folio classique, 1998) всего 297 текстов; вместе с предисловием и краткими комментариями около 850 страниц; правда, это только избранные письма.

Когда-то я поместил в «Октябре» статью под названием «Дневник сочинителя» – о дневниковых записях писателей, – где среди прочего шла речь о том, как подчас дневник литератора невольно или сознательно преобразуется в литературный жанр. (В русской литературе, не говоря уже о советской, это, впрочем, нечастый случай). Но я заметил, что почти то же довольно часто происходило с нашими письмами, чему, конечно, способствует электронная техника. Отсюда недалеко до романа в письмах, жанра почти вымершего. Означает ли это, что и на наши письма незаметно ложится патина (если не плесень) архаизма? Любопытный парадокс: самоновейшая техника реанимирует стародавнюю традицию.

Жму руку, обнимаю. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


23.1.09.

Дорогой Гена, не писал тебе, потому что не о чем было. На такие слова ты мне однажды ответил: плохи дела, если не о чем писать. Можно выразиться иначе: не было внешних событий, о которых стоило бы рассказать. О работе, которой занят каждый день, писать трудно, она внутренне разрастается, переливается смыслами. Разговор о замысле сведется к общим словам, новым может быть литературное вещество, плоть. Читаю преимущественно то, что нужно для нее, на постороннее чтение отвлекаюсь, просматривая интернет, но ничего особенно вдохновляющего пока там не обнаружил. Ходил, впрочем, в театр Фоменко (там сейчас в администраторах мой внук, представь себе) на прогон спектакля по «Улиссу» Джойса. Он длился с двумя антрактами почти шесть часов и произвел на меня впечатление. Встретился там со своим давним знакомым Сергеем Хоружим, блистательным переводчиком «Улисса» и замечательным его комментатором. Он, кроме того, математик и философ, руководит институтом некой синергетической антропологии. Я в интернете поискал, что это такое, не особенно понял. Но говорить с ним интересно. Подарил мне книжку со своим переводом неизвестных прежде текстов Джойса.

А вчера вечером позвонил Янович, подтвердил, что готовит к изданию в феврале обе наших книжки. У него дела, похоже, налаживаются. Поговорили на разные темы.

Что у тебя? Пробовал ли перечитывать наше грандиозное эпистолярное творение? Что собираешься с ним делать? Пиши, не считаясь с моим молчанием.

Обнимаю тебя. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM394
23 янв. 09

Дорогой Марк!

«Не о чем писать». Великая проблема литературы. Тем не менее ты пишешь о спектакле по «Улиссу». Я всегда относился несколько скептически к тетральным перелицовкам знаменитых книг (как и к киноинтерпретациям), самая идея этой вдруг открывающейся возможности якобы творчески паразитировать на книжной классике казалась мне сомнительной. Но, конечно, и мне бы хотелось поглядеть на эту инсценировку Фоменко.

Комментарий С. Хоружего мне известен, у меня есть это издание Джойса, и я время от времени его почитываю.

Я тоже вылезаю из своей берлоги от времени до времени. Вчера был в Гастайге (в сотый, если не, в сто пятидесятый раз), огромный модерный зал Карла Орфа был заполнен доотказа. Так называемый Интернациональный оркестр под управлением весьма популярного Юстуса Франца и большой, красиво одетый хор, прилетевший из Южной Кореи, выдали Бетховена – мою любимую Фантазию для ф/п, хора и оркестра и IX симфонию. Странное дело, эта музыка всегда напоминает мне Россию. И всякий раз спрашиваешь себя, отчего искусство грандиозных упований, веры в человечество, эллинского трагизма, иудейской эсхатологии, германской непреклонной воли, прозрений ослепительного будущего – больше невозможно, непозволительно, отчего шиллеровское Seid umschlungen, Millionen звучит горькой насмешкой. Леверкюн замыслил отменить Девятую, и он был по-своему жестоко прав.

Между делом я занимался нашим эпистолярием, присоединил к твоей подборке значительную часть писем предыдущих лет, хотя всё ещё далеко не всё. Послал Гарику Суперфину в Бремен, а что ещё можно с ними сделать, кому предложить – хотя бы малую часть – для возможной публикации, ума не приложу. Гляжу на всю эту застывшую лавину, и меня охватывает уныние.

А если наш друг Янович всё-таки готов на подвиг, то дай Бог нашему теляти.

Жму руку, обнимаю. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


30.1.09.

Дорогой Гена, только что увидел в февральском «Знамени» прекрасную рецензию Льва Оборина на твою «Вчерашнюю вечность». Она не только хвалебная, но содержательная, глубокая, можно тебя поздравить. Знаешь ли ты, кто такой Оборин?

А вчера я был у Яновича, подписал договор на свою книжку. Издательство ютится в одной небольшой комнате, сотрудники работают у компьютеров дома, по совместительству, сам издатель бывает в своем офисе хорошо если раз в неделю. Вспомнилось что-то подобное у Булгакова, в «Театральном романе», эфемерное издательство в комнатушке. Подумал тогда: у нас бы так, мне это симпатично. Тираж урезан до тысячи экз. (возможна допечатка – в маловероятном случае успеха), обложка мягкая – кризис. Гонорар, 10%, я получу в виде экземпляров. Когда-то я довольно быстро продал бы сотню книжек на своих вечерах и на Галиных выставках, сейчас мне, похоже, это не светит. Но издательство распродаст еще медленней, а рубль падает. Услышал по радио, что в Петербурге один за другим закрываются книжные магазины. Везет же нам на исторические времена: ни у кого еще на памяти не было всемирного кризиса.

И все-таки хорошо, если книжка выйдет; в бумажном виде – это уже литературный факт, электронная публикация мне все еще кажется эфемерной. Ты нашу переписку послал Суперфину в распечатке? А «письма предыдущих лет» (каких?), которые ты добавил – они тоже были у тебя в компьютере? У себя в компьютере я более ранних (до 2004) не нашел. Ты связан с разными зарубежными журналами, забрось удочку.

В любом случае непонятно уныние, с каким ты глядишь на эту «застывшую лавину». Эта лавина – запечатленная в письмах часть нашей жизни, фрагмент летописи, мысли друзей-современников. Если она сохранится – чего желать больше? Чего она стоит, будут решать потомки.

Vale! Обнимаю тебя. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM395
1 февр. 2009

Дорогой Марк,

сегодня воскресенье и, как все эти дни, тишина, погода – несколько градусов ниже нуля, за окном на нашей лужайке трава еле присыпана снегом. Солнца нет, небо затянуто белыми облаками. Живу всё так же. На рассвете поднимаюсь полуживой; холодный, так что руки мёрзнут, душ, Гайдн и жалкое подобие гимнастики (гантели уже давно пришлось оставить) возвращают в земную юдоль; после завтрака сажусь за компьютер, гляжу на экран, как сказал поэт, глазами старого барана на новые ворота. Катаешься ли ты на лыжах?

Ты спрашиваешь, что я делаю с перепиской. Письма помечены файлами Charit и CharM. Первый корпус выковырян из компьютера до № 77, распечатан и отослан в Бремен вместе с некоторым количеством писем, разбросанных по разным Ordner’ам. Остаётся нераспечатанным небольшое число писем корпуса Charit и весьма значительное – CharM (не менее 280). Плюс письма, собранные тобой. Но меня несколько отвлекла новая работа.

Г. Суперфин преобразил и расширил русский архив, до него влачивший довольно жалкое состояние, и теперь Бремен превратился в образцовое и, я думаю, более надежное, чем в России, архивохранилище. Правда, недавно Гарику стукнуло 65, по немецкому закону он должен был выйти на пенсию. Он, однако, незаменим и продолжает работать на условной должности консультанта. Архив является частью учреждения под названием Forschungsstelle Osteuropa при Бременском университете. Я был там однажды.

Забросить удочку в зарубежные журналы? Какие? Портфель «Зарубежных записок», насколько я знаю, переполнен; журнал выходит один раз в три месяца; Ларису Щиголь завалили письмами и рукописями, она старается отвечать каждому. Предпринимает героические меры и усилия, чтобы впихнуть обещанные для публикации материалы в весьма ограниченный объём. В Нью-Йорке выходит «Слово/Word», об этом журнале я тебе писал, крупный формат, двухполосный текст, довольно пёстрое содержание; эпистолярных публикаций не бывает. «Крещатик», выходящий в Германии ежеквартально, писем тоже не печатает. Во Франкфурте Вл. Батшев издаёт журнал «Литературный европеец», в последнее время присоединил к нему ещё один – «Мосты» (в память о старых «Мостах», выходивших в Мюнхене и которых я уже не застал в живых). Редактор – энергичный человек, автор двухтомной биографии генерала Власова и автор плохой прозы; вдобавок, как это часто бывает, не хватает культуры. Есть хороший журнал в Дании – «Новый берег», но он еле выгребает. Есть ещё «Время и место» в Америке, толстый журнал, выходит недавно и нерегулярно; я там тоже печатался, но связан с ними очень слабо. Есть русский литературный журнал в Финляндии, очень слабенький. В Канаде издаётся по-русски Toronto Quaterly – литературоведение и немного литературы, можно, конечно, попробовать, но уж очень малоизвестный журнал.

Рецензию в «Знамени» я прочёл, получил большое удовольствие, это редкий пример вдумчивого и доброжелательного отклика. Да и вообще я не привык, чтобы кто-нибудь в России каким-либо образом реагировал на мои сочинения. Кто такой Лев Оборин, я не знаю.

Обнимаю тебя, дорогой Марк. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


7.2.09

Переписка о переписке, так можно бы озаглавить, дорогой Гена, тему последних недель. Я тебе переслал письма с января 2004 (с твоего CharM133), более ранних у себя в компьютере не смог обнаружить. Возможно, они остались на старых дискетах, которые на новом компьютере не открываются. Когда закончишь их себе вводить, может, перешлешь потом мне? Все-таки хорошо, если сохранятся. Я мимоходом задерживался на каких-то строчках, начинал читать: есть тут что-то содержательное, как тебе кажется?

Ты пишешь, что тебе отвлекла новая работа – какая? Мне тоже пришлось отвлечься: журнал «Знамя» предложил написать для их «круглого стола», актуален ли для меня сейчас Гоголь. Он был для меня и остается воплощением непостижимой литературной гениальности. Перечитываешь, сопоставляешь написанное им с его личностью, жизнью – невозможно понять, откуда у него это бралось, из каких сфер приходило. Я написал на тему о реальности воображения, отличного от рациональной фантазии. Так ли оно произвольно, почему в уме возникает именно это? Вчера отослал в журнал, возможно, ты прочтешь в апрельском номере. А если захочешь, могу сразу прислать тебе сам.

В этом году 200-летие Гоголя, мой «День в феврале» вдруг захотели перепечатать по-русски в литературном приложении к американскому (теперь) журналу «Russian Life», бывшему нашему «Soviet Life». Называется он «Chtenya», выходит в Америке тиражом 500-600 экземпляров, но платит гонорар.

Газетно-журнальное чтение последнего времени возвращает к мыслям на темы Шпенглера, «Untergang des Abendlandes». Расслабленная западная цивилизация как будто не имеет ни желания, ни воли сопротивляться чужеродной инфильтрации (медицинский термин кажется более подходящим, чем «проникновение»). Россия разлагается, угасает по-своему, власти стараются отгородить страну от Европы, а с востока ее уже ненавязчиво обволакивает Китай. Совершится все не при нашей жизни, на детей еще хватит, глядишь, и на внуков. Хотя исторический процесс сейчас ускоряется небывало, это цветущая латино-римская цивилизация перерождалась в христианско-варварскую веками. Что ж, стала средневековой. Может, будет не хуже, не лучше – что-то другое (если не опрокинут все глобальные катастрофы). А пока интеллектуалы-гуманитарии грустно силятся что-то хотя бы сохранить, поддержать.

Не грусти, мой друг. Vale! Твой Марк.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM396
7 февр. 2009

Только что получил твоё письмецо, дорогой Марк, хочется сразу ответить, хоть и не знаю, с чего начать. Через неделю будет проездом в Австрию семейство моего сына, а на другой день приедет Ренэ Герра с женой и остановится у меня на два-три дня. С 18 по 22 февраля я должен быть в Турине, где имеет быть конференция, посвящённая роману Василия Гроссмана Vita e destino, то есть «Жизнь и судьба». Кажется, я писал тебе об этом учёном собрании; я с академическими докладами не выступаю, до и роман читал более 30 лет тому назад, хотел бы просто прочесть что-нибудь из собственных сочинений. Что ещё? Позавчера я был на «фотопробе», предварительном просмотре премьеры с фотографами для рекламы, газет и пр.: Клейст, «Der zerbrochne Krug». Я эту прелестную вещь видел когда-то и на сцене, и по телевидению. Это всё те же Münchener Kammerspiele, но перекочевавшие в новое помещение – Residenztheater на площади короля Макса-Йозефа, рядом с оперным театром, места тебе знакомые, – и новое поколение режиссёров и актёров.

О переписке: я стал немного путаться в этом ворохе и, может быть, повторяюсь. Посылаю тебе на всякий случай и предварительно то, что нашёл у себя на дискете, – предварительно, так как многих твоих писем не хватает; некоторые – в конце этой записи, остальные сохранены, но рассеяны в компьютере, их надо будет собрать.

Шпенглер, Der Untergang des Abendlandes. Похоронный марш западной цивилизации... Утешает то, что это старая песня. Европу хоронили так же часто, как хоронили роман. Но ты имеешь в виду новейшую ситуацию, последние десятилетия, когда натиск новых варваров (не обязательно, впрочем, варваров) резко усилился. Когда-то старик Мундт, человек известный, с которым я часто встречался, у которого дома на стене висело в рамке письмо Томаса Манна, да и жил он в Herzogpark’е, в двух шагах от того места, где жил Манн, – когда-то Мундт говорил: Европа – это осаждённая крепость, которая падёт, что бы мы ни предпринимали.

Но «расслабленная западная цивилизация» (твои слова) диктует свои обычаи, навязывает условия всему остальному миру, и не видно, чтобы эта стратегия себя изжила. Другое дело, что роль лидера переняла от европейцев Америка. Это первенство, прежде всего экономическое и военное, будет продолжаться и дальше. Цивилизация, вопреки Шпенглеру, утратила локальный характер, она распространилась по всему миру, стала глобальной. Террористическое противостояние мусульманского (арабского прежде всего) мира – это ярость опоздавших, которые чувствуют, что западная техника, западное благосостояние, английский язык, мировая экономика – засасывают их. Сами они ничего создавать не могут. Производственные технологии, нефтяные промыслы, автомобиль, самолёт, компьютер, новейшие виды вооружения – всё это создано западными инженерами, изобретено европейцами и американцами. Кровавый старик Хомейни прибыл из эмиграции в Тегеран рейсовым самолётом западной авиакомпании. Бин Ладен, если он ещё жив, вещает по телевидению. Угнаться за научным и техническим прогрессом развитых стран, соревноваться с ними невозможно. Этот прогресс порабощает всех. Равно как и комфорт (какой-нибудь Дубай – бомба замедленного действия в восточном мире). Случись катастрофа – ублюдочные государства Ближнего и Среднего Востока, со своей архаической религией и средневековой моралью, с дикими представлениями о современном мире, окажутся беспомощными и рухнут вместе с передовыми странами, чьей гибели они так жаждут. Что касается Африки, ничего не выигравшей от крушения колониализма, то она давно уже стала иждивенцем богатой Европы и Америки. Прекратятся поставки продовольствия – и чуть ли не половина несчастного населения помрёт с голоду.

А вот с Россией... не знаю. Ясно, по крайней мере, что неумная внешняя политика изжила себя. И с лозунгами православно-имперского величия далеко не уедешь.

Ты спросил, чем я занят. Я думал, что исписался, должно же это, в конце концов, когда-нибудь наступить. Я привык заниматься литературой изо дня в день, а тут почувствовал себя безработным. Но тут пришли в голову кое-какие идеи – не Бог весть что, но всё-таки. Я начал одну работу, потом её оттеснила другая. Конечно (и ты это, очевидно, не раз замечал) я толкусь вокруг одних и тех тем, переигрываю заново уже отзвучавшие, казалось бы, музыкальные темы. В данном случает речь идёт о бегстве. Это русская тема («мечта о прекращении истории», как говорит Мандельштам), мотив, который подспудно звучит рядом с историческим процессом, всё больше принимающим облик абсурда, и поддержанный российской воронкообразной географией. Уйти с концами, скрыться на дне воронки, бежать из отечества вглубь отечества – сколько в этом соблазна. Я и сам когда-то (если спуститься с историософский высот в реальный быть, в обыденную судьбу) мечтал поселиться с какой-нибудь бабой в тёплой избе и забыть обо всём.

В данном случае речь идёт о повести (скажем так), где происходит что-то похожее, но с отчасти уголовным, отчасти мифологическим привкусом. Впрочем, не стану загадывать, и вообще не знаю, получится ли что-нибудь путное.

Мои литературные или, скорее, окололитературные вещания в небольшом кружке возобновились после долгого перерыва, «идя навстречу пожеланиям трудящихся», в этот раз я рассуждал о субъективной и объективной словесности. Тоже, в сущности, далеко не новый сюжет.

Жму руку и обнимаю. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


22.2.09

Дорогой Гена, я не писал тебе, зная, что у тебя целая неделя была занята гостями, встречами, поездками – не до меня. Расскажи, что видел, с кем общался, о чем были разговоры. У меня общение все более угасает – обычное для возраста дело. Недавно я обнаружил, что среди моих многолетних друзей и знакомых преобладали люди старше меня, иногда существенно. Не только мне с ними – им со мной было почему-то интересно, приезжали друг к другу, выпивали, говорили обо всем на свете. Иных уж нет, а те далече. С кем-то самого не тянет общаться, даже по телефону, кто-то не откликается. Причина, может, во мне. Должен признаться, что меня самого такая уединенная жизнь, в общем, устраивает. Есть время работать, думать, хожу на лыжах. К концу зимы наконец-то нападал снег, за окном бело, сейчас яркое солнце. Вечером поедем к сыну, у него сегодня день рождения. Работа движется от тупика к тупику; пробившись из очередного, обнаруживаю, что замысел все больше расширяется – хватит ли сил, а главное, времени, чтобы его одолеть? Но что может быть лучше этого ищущего, напряженного состояния? Ты знаешь лучше меня.

Напиши, мой друг, как вернешься. Vale! Твой Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM397
25 февр. 2009

Дорогой Марк! Новая нумерация теперь уже тоже далеко не новая: приближаемся к четырёхсотому номеру, каково? Кстати, получил ли ты переписку, которую я посылал прошлый раз?

Я вернулся из Турина, вся братия была расселена в хорошей гостинице на высоком холме, откуда виден весь город. Впрочем, итальянцев было больше, чем гостей. Россиян меньше, чем ожидалось. Я познакомился с Татьяной Касаткиной (чуть было не спутав её по-дурацки с Сараскиной), специалисткой не по Гроссману, а по Достоевскому, виделся с Витторио Страда. Конференция была скучной, так что я немного пожалел, что потащился туда. Но город прекрасен, классически строен, над всем, над великолепными дворцами, памятниками, площадями и проспектами – вечноголубое небо, и, как всегда, когда попадаешь в большой европейский город, кажется, что жизнь здесь – сплошной праздник.

На аэродроме в Мюнхене меня встречал Илюша, мы поехали ко мне, и назавтра он провёл у меня целый день. Какое счастье, что у меня есть сын.

Между тем у нас здесь навалило столько снегу, что не успевают убирать. В горах снежные завалы и лавины. Сегодня, правда, с некоторой опаской светит солнышко. На лыжах я уже не хожу. Прошли времена, когда мы каждый год ездили кататься на лыжах в Южный Тироль, в Доломиты.

К своей работе я ещё не вернулся. Как обычно, нужен разбег, а главное, энтузиазм, обновление вечной иллюзии, сопротивление заезженным, как старая пластинка, мыслям о бесцельности этих занятий.

По возвращении меня ожидала некоторая неожиданность. Пришло письмо из Москвы от «оргкомитета конкурса Русская премия» следующего содержания:

«Уважаемый г-н Хазанов, подскажите, пожалуйста, есть ли у Вас российская виза, которая позволит Вам приехать в марте в Москву? Мы опрашиваем соискателей "Русской Премии" (Вы номинированы издательством "Зарубежные записки"), чтобы оказать при необходимости визовую поддержку тем, у кого нет российской визы. Если визы у Вас нет, просим сообщить нам в ближайшее время паспортные данные...».

Я знал, что Лариса Щиголь собиралась предложить меня с романом «Вчерашняя вечность» в кандидаты, но говорил ей, что это бесполезная затея. А теперь – что сей сон значит?

Сердечно обнимаю тебя, дорогой Марк. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


26.2.09

Дорогой Гена, твое письмо не удовлетворило моего любопытства. О чем все-таки говорили в Турине – с неизвестной мне Татьяной Касаткиной, с Витторио Страда, я знаю, там должен был выступать и Жорж Нива, и Блюменкранц? В прежние времена после заседаний задерживались, бывало, за рюмкой вина, обсуждали разные темы.

У меня сейчас этого нет. Погряз в своей работе, мерещится выход на какой-то высокий уровень, но как нарастить мускулы? Журнальная проза не вдохновляет, телевизор смотреть не могу, только читаю новости в интернете. По поводу смертоубийственных криминальных разборок время от времени слышу: ну что ж, так и в Америке начиналось, такой этап. Сравнение с Америкой, боюсь, хромает, нам светит скорей будущее босоногих сомалийских пиратов: заполучили свои миллионы, а что со страной дальше?

Прекрасная новость – «Русская премия», впервые о ней слышу. Значит, вполне возможно, что ты приедешь в Москву? Когда предполагается вручение?

Посланную тобой переписку я получил, спасибо.

Обнимаю. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM398
27 февр. 2009

Дорогой Марк, ты спросил, о чём говорили на конференции в Турине. Приятно, конечно, было узнать (меня пригласили ещё летом), что в Италии так увлечённо занимаются Гроссманом – больше, может быть, чем в России, – но, к сожалению, синхронный перевод с итальянского был очень непрофессионален, а я и письменный итальянский язык (которым когда-то немного занимался) разбираю с трудом. Главное же то, что доклады были по большей части скучные. То и дело натыкаешься на одно то же – о чём почти полвека назад писала Сузн Зонтаг: с засильем интепретаций и забвением искусства. Литературная критика оказываается чем-то таким, что пролетает мимо литературы. То, что «Жизнь и судьба» – это роман и написал его писатель, художник, привычно выносится за скобки, неинтересно, а интересно поговорить о моральной философии Гроссмана, об общественной позиции и т.п.

Это я соблазнил Мишу Блюменкранца ехать на конференцию, но он остался ею недоволен ещё больше, чем я. Был устроен банкет в гостинице, а на другой день вечером вся компания ездила ужинать в ресторан. Я вечером не могу ни есть, ни пить, вообще никогда не ужинаю, поэтому сидел для виду за стаканом минеральной воды. Разговаривал с двумя француженками о Романе Гари и расспрашивал Витторио Страда об итальянском Юге, сицилианской и кампанийской мафии, об островке Лампедуза, где скопилась огромная масса приплывающих из-за моря африканцев, которые недавно устроили какой-то колоссальный дебош, протестуя против того, что им не дают возможности перебраться в Италию, а оттуда в другие страны европейского Запада. Клубок несчастий, нужды, зависти и безответственности. Всё это тебе, вероятно, известно.

Мы прогуливались вчетвером – Михаил и Людмила Блюменкранцы, я и Татьяна Касаткина, милая и приятная женщина, известный, как выяснилось, исследователь Достоевского. Православная ориентация, уверенность, что в евангелии дан ответ на все вопросы нравственности и жизни. И, конечно, как это всегда бывает с презжими из России, никакого интереса к тому, как мы здесь живём, что вообще происходит в Европе. Я почти не участвовал в разговорах.

Жоржа Нива не было. Недавно в интернете, не помню только, в каком журнале, появилась его большая и, не считая мелочей, хорошо переведённая воспоминательная статья о том, как он вошёл в русский язык. Его наблюдения и меткие замечания о языке показались мне интересными, даже поучительными. Прочее – встречи с диссидентами, преклонение перед Солженицыном и восхищение его языком, якобы истинно-русским, славянофильство в духе Пьера Паскаля, учителя Нива, – показывает, что он остался при своих козырях. Я встречался с Нива в разное время и по разным поводам, однажды был у него на кафедре в Женеве по инициативе покойного Симы Маркиша, – но как-то не сблизился с Жоржем: мне кажется, он почувствовал во мне чужого и чуждого человека. О нём много интересного в твоей «Стенографии».

Сопоставление нынешней России с североамериканским прошлым, – дескать, там тоже так начинали, – очевидная нелепость, да и не красит наше отечество. С уверенностью можно сказать, что будущее России – это не нынешние Соединённые Штаты. Что касается меня, то я и прежде не верил в это будущее. Легче поверить в исторический рок. Или в Русского Бога, который спохватывается в последнюю минуту, когда уже в самом деле гигантский обветшалый дредноут начинает зачерпывать воду. Такая великая страна не может просто так, mir nichts, dir nichts, пойти ко дну. Что и доказывает её история. Но выбраться на дорогу «широкую, ясную», как пел в самозабвении нежно любимый мною Некрасов... Больно об этом говорить.

Дальнейший распад Федерации? Недавно в Париже у Ренэ Герра (он на днях приезжал ко мне с молодой женой) я познакомился с одним русским поэтом и писателем – забыл, как его звать, – оригинальным и забавным человеком, который провёл сколько-то времени в Сибири, в разных местах. Он толковал о том, что там складывается особый этнос. Мужики спиваются, никто не хочет, да и не умеет работать, и женщины предпочитают выходить замуж за китайцев, людей трудолюбивых, предприимчивых и непьющих, – и это-де неплохой выход.

В последнем номере «Знамени» я увидел отзыв нашей старой знакомой Анны Кузнецовой о «Ловце облаков» и порадовался тому, что всё-таки кто-то откликнулся. Но о чём это книга, понять из её слов невозможно. Куцый – даже для аннотации – и невразумительный текст свидетельствует о том, что критик мало что понял в книге или просмотрел её наспех. Но – всё-таки.

Ну вот; что ещё? Моя работа из-за поездки в Италию прервалась, а без работы можно помереть с тоски. Но есть и другое – очередной способ занять себя; кажется, я писал тебе, что затеял наскрести сборник прозы из неопубликованных или провалившихся в небытиё вещей. Связался со здешним представителем издательства «Алетейя» (αληθεια, «истина», с ударением на втором слоге, – кто их надоумил выбрать такое название, отуда они его вычитали, не постигаю). Теперь мне, представь себе, прислали вёрстку. Но, как и следовало ожидать, за эту честь полагается платить. Такая это страна. Когда-то в России я кропал свою прозу, вовсе не помышляя о публикации, да и не совался никуда, твёрдо зная, что мои изделия никто никогда не напечатает. И это было лучшее время для занятий литературой как истинной вещью в себе и для себя. Однако честолюбие, этот злейший враг сочинителя, пробудилось, Воронель, уезжая, захватил с собой мои рассказы, в Израиле на чьи-то средства, микроскопическим тиражом была выпущена книжка, кто-то прислал мне тайно один экземпляр, его с торжеством нашли при обыске и вызвали меня для на допрос, зная доподлинно, кто её автор, что я, однако, имея некоторый опыт, отважно отрицал. Таково было заслуженное наказание за идею печататься. Времена изменились, злое отечество за кордоном, но и здесь честолюбивое желание выйти на публику наказуемо, плати штраф.

О «Русской премии» я не имею никакого представления, услышал о ней впервые. Когда происходит вручение (если мне её в самом деле присудят), не знаю.

Обнимаю, всегда жду твоих писем.

Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


28.2.09

Дорогой Гена, я посмотрел в интернете, что такое «Русская премия». «Международный литературный конкурс «Русская Премия» учрежден в 2005 году. Его целью является сохранение и развитие русского языка как уникального явления мировой культуры. «Русская Премия» традиционно присуждается в трех номинациях: «крупная проза» (повести и романы), «малая проза» (повести и сборники рассказов) и поэзия. «Русская Премия» является единственной российской премией для русскоязычных писателей зарубежных стран. В отличие от предыдущих лет «Русская Премия» по итогам 2008 года будет присуждена авторам литературных произведений на русском языке, проживающим в любой стране мира за пределами России». «Длинный список» премии (30 имен) будет объявлен уже 4 марта. Судя по тому, что тебя спрашивали о визе, есть все шансы, что ты в марте сможешь приехать в Москву. Вот было бы прекрасно!

Меня, среди прочего, радует, что «Зарубежные записки» уже стали достаточно авторитетным изданием, скажи это Ларисе. У меня там на очереди две публикации – если, конечно, кризис не вмешается. У нас все новые издания закрываются, перестал, например, выходить «Огонек».

Издать книгу за свой счет у нас, конечно, давно можно, мне в трех издательствах намекали по поводу предложенного им сборника верлибров: книжка нам нравится, но если бы вы нашли спонсора! Дело не в том, что у меня нет денег, можно бы наскрести, но как-то не хочется. Когда-то и Пастернак, и Мандельштам издали свои первые книжки за свой счет, и они были замечены, сейчас на это трудно надеяться, и хоть как-то зарабатывать на жизнь надо. Можно пока печататься в журналах, (вот и Ларисе мои новые стихи понравились). Но чтобы сначала сделали верстку, потом требовали денег (сколько?) – про такое я слышу впервые. Как ты решил?

Будь здоров. Обнимаю. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM399
6 марта 2009

Дорогой Марк,

весна было началась, и уже птицы во-всю распевают перед рассветом, но снова пасмурно и холодновато. Так бывает, впрочем, каждый год. Но я не часто вылезаю в город, ещё реже – «в свет». На-днях – фортепьянный концерт Григория Соколова, который здесь весьма высоко ценится, разъезжает по миру, но живёт, в отличие от других, в Москве.

Я пытаюсь продолжать начатое, влез в немыслимые дебри в прямом и переносном смысле слова: леса русского Севера, отшельники таёжных обителей, разбойники, – и уж не знаю, в каком веке я очутился. Тема всё та же, равно касающаяся пустынножителей, заключённых, да и мало ли кого ещё на Руси, для меня, во всяком случае, не новая: побег из истории, из страны вглубь страны. И сам я словно продираюсь сквозь колючий подлесок. Кому всё это может быть интересным? Но надо что-то делать.

Вёрстку своего сборника я прочёл, но на этом дело остановилось, представитель издательства (с которым я знаком только по телефону) не даёт о себе знать. Чего доброго, и Алетейю настиг, наконец, финансовый кризис. Вначале, когда мне рекомендовали связаться с этим издательством, была названа совсем небольшая цифра штрафа за публикацию, – так, по-моему, логично называть взнос автора. А когда дело дошло до дела, то есть до вёрстки, плата резко поднялась: 1700 или 1900 евро, в зависимости от того, какой получится объём. О спонсоре не было речи; да и откуда я возьму мецената? Хоть и со скрипом, но согласился. С журналами в Москве мои отношения как-то сами собой увяли. Странно сказать, но я утратил к ним интерес. Была несколько лет «Дружба народов», но последний раз мои рассказы пролежали там полтора года.

«Волга XXI» вновь погрузилась в неизвестность. «Зарубежные Записки» (очередной номер) вышли, но в Журнальном зале не появлялись, я их не видел.

Как ты?

Обнимаю, будь здоров. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


12.3.09

Дорогой Гена, ты, думаю, знаешь, что «Вчерашняя вечность» вошла в «длинный лист» Русской премии. Есть все шансы, что она попадет в короткий, а значит, где-то в апреле ты можешь оказаться в Москве.

Возможно, как раз к тому времени уже выйдут наши с тобой книги, Янович планирует их теперь на апрель. Махнемся экземплярами. (Впрочем, я имею право на авторский – за вступительную статью).

Что у меня? К юбилею Гоголя мне заказали статейку для «Знамени», а вчера я по этому же поводу выступал на «круглом столе», это было на очередной книжной ярмарке. Статейку тебе посылаю.

Возвращаюсь к своей работе. За окном сейчас тает, но, может, после обеда рискну сходить все же на лыжах. Несколько дней не ходил.

Будь здоров. Обнимаю тебя. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


17.3.09

Дорогой Марк, мне прислали сообщение, что мой роман вышел в финал Русской премии, и приглашают мне приехать в Москву 31 марта. Оплачивается билет и гостиница на две ночи. Церемоний должна состояться 1 апреля (замечательный день), на следуюший день я должен буду уехать. Конечно, очень хотелось бы с тобой повидаться. Я пока ещё не знаю, где всё это состоится. Не мог бы ты, с Галей или один, посетить эту церемонию? Обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


17.3.09

Поздравляю, Гена, рад за тебя. Конечно, придем с Галей.

Получил ли ты мое прошлое письмо с текстом о Гоголе? М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


17.3.09

Статью о Гоголе, дорогой Марк, я, конечно, получил и собирался написать тебе о нём специально; текст очень хороший, мы к нему ещё вернёмся. Насчёт моего приезда – я ещё не знаю, где должна происходить церемония, обещали сообщить. Кроме того, предупредили меня, что бывают случаи, когда консульство отказывает в визе. Посмотрим. Очень надеюсь повидать тебя и Галю. Г.


CharM400
20 марта 2009

Дорогой Марк,

посылаю тебе и Гале официальное приглашение на церемонию вручения премии; может, выберитесь.

В любом случае позвоню тебе.

Мне дали разрешение на получение визы с 31 марта по 6 апреля. Прилечу в Москву 31-го. Гостиница бесплатно на две первых ночи. После этого я надеюсь провести ещё два-три дня у моего брата Толи (тел. [ ]).

См. Приложение. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


28.3.09

Дорогой Гена!

Надеюсь, ты здоров и не пишешь только потому, что загружен предпремиальными хлопотами. Последний раз ты мне писал 17 марта, собирался «вернуться» к моей статье о Гоголе, потом послал официальное приглашение. Возможно, впрочем, какое-то письмо не дошло.

Жаль, у меня было желание написать тебе в ответ о разных вещах. О визите к Померанцу, о его новой квартире, о долгом разговоре с ним и с Зиной. О его новой книжке, где упомянуто твое имя. Но ты скоро увидишь и прочтешь все сам, тогда и обсудим. Посмотрел ли ты их с Зиной передачу в «Школе злословия»? В интернете я не сумел ее открыть, спроси у Блюменкранца адрес.

Ладно, скоро увидимся. Надеюсь, у нас будет день или хотя бы полдня, чтобы вволю поговорить. Может, прогуляемся по лесу. У нас все еще белый снег, синее небо, заячьи следы, мартовская лыжня прекрасна.

Я подумал: может, прихватишь мне в подарок какой-нибудь диск (CD) с музыкой, которая для тебя что-то значит, с которой что-то связано? Потом об этом напишешь (ты прекрасно мне пишешь о музыке), а я буду слушать уже с особым пониманием.

Рад буду, если до отъезда еще напишешь. Обнимаю, твой М


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM401
28 марта 09

Дорогой Марк.

Я тут завяз в разных мелких делах и формальностях, решил, когда приеду, поговорить вволю. Визу я получил. Я должен буду остановиться на первые два дня (31 и 1) в гостинице «Академическая», а затем перееду к Толе; уехать должен 7 апреля (разрешённый срок). Надеюсь увидеть тебя на церемонии 1-го, а потом, конечно, ещё встретимся.

Новую передачу с Гришей и Зиной ни мне, ни Блюменкранцам посмотреть не удалось. Ты мне расскажешь то, что хотел сообщить. Музыку привезу.

Обнимаю. Г.


CharM402
8 апр. 09

Дорогой Марк, вот я и в Мюнхене. Опять я в деревне, хожу на охоту... Проснулся, в широкие щели сарая глядятся весёлого солнца лучи... Должно быть, хозяин был полунищим, иначе его сарай не был бы в таком состоянии. Но сколько прелести в этих стихах.

Жизнь моя в Москве была суматошной, что же касается присуждения премий, то церемония прошла с большой помпой. Было много народу, произносились речи, всё это передавалось по радио и так далее. Актёр Театра юного зрителя читал отрывки из произведений лауреатов. Я тоже произнёс, как положено, небольшую ответную речь, которую прилагаю.

К сожалению, я недостаточно чувствителен к подобным событиям (для меня всё это было приятной неожиданностью), а со смертью Лоры купание в лучах славы вовсе потеряло смысл. Но деньги, конечно, мне могут очень пригодиться.

Как я тебе рассказывал, я посетил Леонида Сергеевича Яновича, до которого мы добрались не без труда. (Обратная дорога заняла втрое меньше времени). Он необыкновенно трудолюбивый и предпиимчивый, вообще очень замечательный человек. Я хотел проглядёть вёрстку, он вручил мне диск с готовым текстом. Но неожиданно, когда я сегодня хотел заняться корректурой, мой компьютер отказался читать текст. Я написал Яновичу, просил его прислать мне вёрстку по электронной почте, теперь жду ответа. Дело в том, что через неделю мне предстоит полёт в Чикаго. Мне хотелось проглядеть текст до отъезда. Накануне, по уговору с нашими дамами, я должен буду вещать в литературном кружке. Тема – новелла.

Вернуться рассчитываю 27 апреля.

Обратный путь к аэродрому Домодедово я тоже проделал вместе с моим братом Толей в такси, которое прислал Оргкомитет (вообще всё было организовано очень хорошо). Водитель оказался интеллигентным человеком, бывшим врачом. По дороге разговаривали, сперва о машинах и разных пустяках, потом серьёзней. Он оказался почитателем Фоменко и православным христианином. Под конец Толя не удержался и спросил: «А как вы относитесь к евреям?» Шофёр ответил: евреи необыкновенно талантливая нация, но их нужно ограничивать. Он употребил оба эти слова: «нация» и «ограничивать». Расстались дружески.

Как весело было встретиться, и как жаль, что так мало повидались!

Я ещё здесь, надеюсь получить от тебя весточку.

Крепко обнимаю тебя и Галю. Твой Г.


Приложение

Приезжая в Москву, я слышу вокруг себя русскую речь, и она вызывает у меня двойственное чувство.

Это родной, материнский язык и в то же время не совсем родной.

Он кажется мне испорченным, но это живой, современный русский язык, и я должен признаться, что я на нём уже не говорю.

Никто, может быть, не относится к родному языку так ревниво, как писатель, ушедший в изгнание. Язык не портится, когда его хранят в холодильнике; эмиграция – это холодильник.

Проблема, однако, достаточно сложна: что значит сберечь язык, отстаивать его чистоту и неприкосновенность? Идея, не чуждая нам, как и нашим предшественникам, русским политическим эмигрантам 20-х и 30-х годов прошлого века. Их, как и нас, порой ужасал жаргон метрополии. Но язык, всякий язык, постоянно меняется, язык не может не меняться, – деградируя, одновременно развивается и на ходу меняет оттенки и знаки: то, что культурным людям сегодня кажется вульгарным, спустя одно-два поколения становится нормой. Борхес любил повторять: «Мы говорим на диалекте латинского языка». Грязный жаргон римского простонародья, язык гостей Тримальхиона, ломаная латынь провинций – предок современных высококультурных романских языков, а отнюдь не золотая латынь Цезаря и Цицерона.

И всё же, всё же... Мы не можем пересоздавать язык, который течёт мимо нас, как вечная и никому не подвластная река, между тем как мы сидим на берегу, удим рыбку или зачерпываем горстями, чтобы совершить омовение. Но ведь и твёрдый берег был когда-то текучей стихией; мы сидим на этой окаменелости языка, голыми ступнями болтая в воде. Мы не можем по своей прихоти пересоздавать язык. Но портить язык, плевать в этот поток мы можем, что и происходит каждодневно в эпоху газет и телевидения, в царстве журнализма. Остаётся лишь верить в постепенное, со временем, самоочищение языка, наподобие процесса самоочищения рек.

Награда, которой я удостоен, присуждается писателям, чьё призвание и утешение – беречь и пестовать русский язык как неотъемлемое достояние мировой культуры, и я горжуст тем, что причислен к ним. Я благодарю Оргкомитет, жюри во главе с Сергеем Ивановичем Чуприниным и всех присутствующих за эту высокую честь.


М. Харитонов – Б. Хазанову


9.4.09

С благополучным возвращением, дорогой Гена! Рад, что твое пребывание в Москве оказалось плодотворным. Немного забавно, что ты описываешь мне церемонию, на которой я присутствовал. «Актёр Театра юного зрителя читал отрывки... Я тоже произнёс...» Мне интересно бы узнать о твоих встречах, о разговорах, наверняка долгих и содержательных. Как интересен был попутный разговор с таксистом.

Я обещал прислать тебе цитату из книги Померанца, где упомянуто твое имя. Это фрагмент интервью. Гришу спрашивают о кризисе на Западе и в России. Он отвечает: «Запад болеет с хорошими врачами, с хорошим подбором лекарств. Мы это обсуждали с Борисом Хазановым. Это мой приятель, с которым мы подружились в начале 80-х годов, он тогда же и уехал. Мы стали с ним переписываться, причем все время бранились, но продолжали переписываться. Он мне доказывал, что на Западе все нормально. И впервые высказал мысль, что кризис – это нормальное состояние цивилизации. Я сперва фыркнул, потому что хотел подчеркнуть, что это все-таки кризис. А потом понял, что в известной степени это верно, что действительно выйти из этого кризиса пока невозможно. Но Запад, не пытаясь делать невозможное, все время подлечивается и как-то так существует. А мы сейчас болеем, как у нас болеют пенсионеры, у которых нет дорогих лекарств, потому что денег нет, а дешевые не помогают».

Дальше еще ссылка на Сороса. Меня удивило, как книга, вышедшая в 2008 году, успела так оперативно откликнуться на нынешние события. Посмотрел дату: интервью бралось в 2000 году. Как-то мы успеваем забыть, что повторяем все те же разговоры.

Связывался ли ты опять с Яновичем? Есть ли от него новости?

Напиши, если успеешь до отъезда.

Обнимаю, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM403
9 апр. 09

Дорогой Марк, – в самом деле комическая история: ты был на церемонии, а я тебе начинаю рассказывать, как всё происходило, посылаю свою речугу и т.д.

Мне осталось до отъезда пять дней.

Было лестно узнать о том, что Гриша помянул меня в своём интервью. Мы, однако, познакомились не в 80-х, а в 70-х, на одном из воскресных симпозиумов, которые устраивал у себя на квартире Виктор Браиловский. Гриша читал там доклад о Достоевском. Потом встреча с тобой у Померанцев, в их доме я с тех пор бывал довольно часто.

«Кризис Запада» был любимой темой Гриши; он, конечно, понимал под этим словом нечто иное, нежели то, что оно сейчас конкретно означает. Может показаться странным, но его рассуждения о кризисе западной цивилизации напоминают не только вещания старых русских славянофилов о крушении Запада (неумирающая традиция русской историософии), но и любимый тезис преподавателей марксизма-ленинизма о том, что капиталистический мир, прежде периодически сотрясаемый кризисами перепроизводства, теперь угодил в трясину общего кризиса капитализма.

Как бы то ни было, ни я, ни Гриша, конечно, не знали толком, что реально представляют собой современные западноевропейские государства, вдобавок очень разные.

Мне всё-таки удалось, с помощью специалиста, открыть дискету с вёрсткой, которую я сегодня просмотрел и послал Яновичу список поправок. Он написал мне, что хочет через неделю отдать обе книги, твою и мою, в типографию.

Итак, что ещё?.. Да ничего. Обнимаю тебя, дорогой друг. Твой Г.


CharM404
29 апр. 09

Дорогой Марк,

я снова в Мюнхене, вернулся вчера. Собственно, это письмо писал ещё в Чикаго, но компьютер не в ладах с русским языком. Я провёл там тихие дни, иногда кое-куда ездили: в спортивный клуб, в Institute of Art, где была большая выставка Мунка. Немного гулял, если позволяла весьма переменчивая погода, и занимался двумя текстами, закончил один рассказ – или небольшую повесть, которую кропал последние два месяца, – но что значит закончил? Конец скомкан, и вообще осталось многое, что ещё придётся спасать, если удастся.

Теперь надо приниматься снова.

Тема, «концепция»? Мне всегда кажется, что я чего-то не договорил в прежних сочинениях, и получается, что я то и дело повторяюсь, кружусь вокруг одного и того же, откуда выскочить так же трудно, как планете переменить орбиту. Между тем настоящая вещь, не правда ли, возникает, когда она вторгается в этот хор, «как беззаконная комета в кругу расчисленных светил».

Тема – побег, бегство. В рассказе это исчезновение из столыпинского вагона, вещь невозможная. Когда-то я слышал рассказы о побегах – традиционный сюжет лагерного фольклора. Иные из этих сказаний были основаны на реальных происшествиях; притом обязательно со счастливым исходом. «Ушёл с концами». О том, что беглецов возвращали – жестоко избитых, израненных, искусанных собаками, с простреленными ногами, разумеется, все знали, но такой конец не входил в рапсодический канон.

Впрочем, побег из неволи – это ведь давняя, традиционная тема русского полународного творчества, и лишь политическими аналогиями можно объяснить то, что советская фольклористика ею не занималась. В воспоминаниях Лакшина, если помнишь, рассказывается, как Твардовский любил песню «Славное море, свящённый Байкал», в самом деле замечательную. Бегство из столыпина – дело практически неосуществимое, но у меня там вообще много выдумки, главное же то, что побег из лагеря (или по пути в лагерь) – это только тема в первом приближении, дело идёт о чём-то большем. Бежать, скрыться, вырваться из тусклой обрыдлой жизни, бежать из страны вглубь страны, туда, где тебя никто не узнает, – вековая мечта, которая возрождается в каждом столетии, при любом режиме. Бежать, гонимому той самой тоской в арии Досифея из III или, кажется. IV акта «Хованщины», величайшей из русских опер. Поистине это какая-то устойчивая черта русской психологии, прирождённая, хоть и поддержанная размерами страны; и, должен сознаться, в былые времена не чуждая и мне. При этом черта естественно-мужская, перпендикулярная, подобно геометрическому перпендикуляру, к женской горизонтальности, распластанности, к конструктивной усидчивости женщин, на которой, собственно, и держится русская жизнь. Иначе невозможно было бы объяснить, каким образом огромная, анархически-безалаберная страна, этот самоистребительный образ жизни с его вечным припевом: «а на х...я мне!..» – каким образом всё это не провалилось в тартарары, смогло просуществовать целое тысячелетие.

Это, однако, повесть о побеге, откуда, в отличие от похождений Одиссея или бегстве какого-нибудь Пер Гюнта, не возвращаются. Если угодно, повесть о Вечном Беглеце. Тяжёлый восьмиколёсный. локомотив «Феликс Дзержинский», в просторечии Федя, какие ходили по железным дорогам ещё до недавнего времени, пыхтит в неизвестном направлении, таща за собой эшелон тюремных вагонов; ночью, на глухом полустанке находят спящего забулдыгу и, недолго думая, втаскивают в вагон на место исчезнувшего пассажира, – доедем, сдадим по счёту, а там пущай разбираются! – тем временем странник пробирается по тайге (сколько я видел таких заснеженных чащоб!) и в конце концов оказывается в местах, где основал свой монастырь отрок Варфоломей, где Стефан Пермский проповедовал зырянам, где скрывались отшельники XIV века, словом, в той средневековой Северной Руси тайных обителей-пустынь, о которых писал Федотов. Беглеца приютил у себя один такой анахорет, и дальше начинаются разные приключения.

Ты скажешь: как всё это далеко от сегодняшней жизни, от современной России. Ещё бы. И всё же вечный мотив, – или?

Обнимаю, жму руку. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


30.4.09

Рад, что вернулся, дорогой Гена, я уже соскучился по твоим письмам. У нас было несколько дней теплой погоды, больше 20°, начало зеленеть. Пером я бы писал на лоджии, но мой ноутбук не вынесешь, подсоединен к интернету, отключать и подключать каждый раз я не умею. Между тем работаю довольно плотно, текст разрастается, за год вряд ли закончу. В моем возрасте остается просить «Того, который стоит надо мной» (Мандельштам), чтобы дал достаточно времени. Ни на что другое отвлечься не способен, ни на стихи, ни на рассказы. Только вот по заказу высказался о Гоголе, вроде бы получилось. Да еще веду свою Стенографию, в ней иногда что-то возникает. Ты умеешь вести сразу два, а то и больше текстов, завидую.

Мне понятно твое опасение повториться, сам то и дело себя ловлю на том же. Недавно решил отправить в Библиотеку Никитина-Перенского свою давнюю повесть «Приближение». Я тебе уже когда-то писал, что существенно переработал ее для книги «Времена жизни», которая вышла в издательстве «НЛО», но вся моя правка по непонятным техническим причинам оказалась в книге не учтена. Захотелось как-то зафиксировать, предъявить читателю окончательную, авторскую версию. Попутно стал кое-что сам перечитывать – и обнаружил, как много успел, оказывается, забыть, в нынешней работе повторяю чуть ли не буквально. Со мной такое не в первый раз, я не люблю себя перечитывать, разве что вот так, по надобности.

С другой стороны, ты прав, мы всю жизнь осмысливаем какие-то сквозные, существенные для себя темы, лейтмотивы, вертимся вокруг них. Важно, чтобы вариации возникали каждый раз на новом, все более высоком уровне. Меня заинтересовала изложенная тобой «концепция» повести, упомянутые подробности (простреленные ноги, восьмиколесный локомотив, прихваченный врасплох забулдыга) выглядят обещанием. Дело за наполнением, плотью, тут не надо спешить, да и незачем. Интересно ли читателям, более младшим, чем мы, повествование о жизни, достаточно далекой от нынешней? Томас Манн описал в «Избраннике» мир, совсем уж далекий от всех нас, почему-то он нам интересен. Приходится задавать себе вопрос, чем это может быть интересно – и почему у многих, независимо от темы, от времени, бывает неинтересно?

Вчера мы с Галей на ночь слушали подаренную тобой «Форель» Шуберта – божественная музыка! Из сопроводительного английского текста впервые узнал, что причиной его смерти была венерическая болезнь, а не брюшной тиф, как писали у нас обычно. Как недолго жили гении в начале позапрошлого века – и успевали выложиться так, как сейчас не удается долгожителям. Как будто что-то разбавилось, выдохлось.

Будь здоров, пиши. Обнимаю, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM405

Дорогой Марк,

то, что НЛО игнорировало твою правку, – не оплошность, а попросту хамство, уверенность богатых людей, что они могут поступать как им вздумается. Но у меня компания во главе с m-me Прохоровой sowieso не вызывает большого уважения, и лучше всего было бы держаться от этой тётеньки подальше.

Сопроводительный текст (я говорю о Шуберте) вводит в заблуждение. Известно, что Шуберт в 1823 году, двадцати шести лет, находился в венской Общей больнице для бедняков. У него выпали волосы, что, вероятно, было следствием ртутного лечения. Хотя в то время не различали сифилис и гоноррею, всё говорит за то, что это был сифилис, тогда весьма распространённое заболевание. Шуберт носил парик. Довольно скоро волосы (курчавые на всех портретах) отросли, он поправился, но организм был ослаблен. Как бы то ни было, умер он не от сифилиса, а от «нервной лихорадки», острой кишечной инфекции, более всего напоминающей брюшной тиф. Жил в это время у брата, собственного жилья никогда не было. В последние дни перед смертью бредил, громко пел. Дело происходило в ноябре 1828 г.

А вот насчёт того, что он успел, как ты пишешь, выложиться... Нет, не успел. Незадолго до конца он был полон планов, говорил о том, что вступает на новый путь, последний год жизни был неслыханно плодотворным. Шуберт ушёл не на склоне творческого пути, а на вершине, перед тем, как взять новую высоту.

Я занимаюсь всё тем же. Елена Тихомирова прислала мне рецензию на мой роман, но где её публиковать, то есть кто согласится эту рецензию напечатать, – неизвестно.

Есть ли какие-нибудь известия от Яновича? Что вы с Галей собираетесь делать летом?

Ну вот, на сегодня пока всё.

Жму руку и обнимаю. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


14.5.09.

Дорогой Гена, я медлил с письмом тебе, дожидался новости от Яновича: он вроде бы обещал книги еще в прошлом месяце. Решил все-таки позвонить. Увы, повторяется тот же репертуар: деньги были задержаны, теперь твердо обещаны, он надеется сдать книги в типографию на следующей неделе, сразу позвонит. Подождем, что еще остается? Хоть какая-то определенность все-таки лучше.

У меня совершенно ничего нового, только работа, а что о ней написать, пока все еще бесформенно? Есть авторы, которые движутся последовательно, от первой главы ко второй, готовую могут публиковать, не дожидаясь следующих. Томас Манн так делал. Я работаю над всеми сразу, каждая следующая требует уточнять и менять предыдущие.

Ты, наверное, знаешь, что твоя «Вчерашняя вечность» вошла в «длинный лист» премии Большая книга, с этим все-таки можно поздравить. В майском «Знамени» напечатали твой «Реквием», я тебе о нем уже писал.

В «Новой газете» опубликованы потрясающие письма Виктора Астафьева, если не читал, посмотри. «Все мы, все наши гены, косточки, кровь, даже говно наше пропитано было временем и воздухом, сотворенным Сталиным. Мы и сейчас еще во многом его дети, хотя и стыдно даже себе в этом признаться. Слава Богу, что уже не боимся, а лишь стыдимся».

У нас прекрасная майская погода сменилась дождями, доцветают вишни и яблоки, черемуху на лоджии надо бы обновить, но сыро, по траве не пойдешь.

Будь здоров. Обнимаю тебя. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову

CharM406
17. Mai 09

Дорогой Марк, я просил одного приятеля показать молодым художникам (у него есть друзья в этом кругу) альбомы Гали; посмотрим, что скажут. От Яновича всё же поступили кое-какие новости. Евгений (по-видимому, сын) прислал мне обложку книги. Мне понравилось. О том, когда выйдут наши изделия, выйдут ли они вообще в обозримом будущем, никаких вестей нет. Но я, собственно, был к этому готов, привык к тому, что обещания и сроки оказываются нереальными.

Сегодня воскресенье, солнечный, очень тёплый и по-воскресному тихий малолюдный день. Кругом пышная зелень, луга в жёлтых одуванчиках, каштаны покрылись свечами. Вот сейчас пообедаю чем Бог послал и пойду прогуляться. Но гулять скучно. Да и вообще скучно, мягко выражаясь. Я закончил свою повесть о беглеце. Она мне надоела. Занялся другой работой, тоже начатой и брошенной несколько месяцев назад. Я тоже отношусь к тем, кто двигается последовательно, – но каждый раз начинаю сначала. Так лошадь раскачивает тяжёлый воз, прежде чем, дёрнув, сдвинуться с места и потащить его дальше. Вообще писание напоминает езду с возом по плохой дороге, под крики и брань возчика. – Это рассказ не рассказ, что-то такое; тема – судьба, оправдание абсурдных событий, которое состоит в том, что они привели к встрече двух людей; по форме – некоторым образом перекличка с «Книгой Легран», которую я с упоением читал в юности.

Позавчера в Michaelskirche вблизи Карловых ворот – может быть, помнишь эти места, вот если бы ты снова приехал! – состоялось почти трёхчасовое исполнение грандиозной, редко исполняемой оратории Мендельсона «Elias». Многоголовый хор, орган, оркестр и целая шеренга солистов. В огромной помпезной церкви на скамьях не было ни одного свободного места. Я слушал эту вещь впервые.

Письма Виктора Астафьева, о которых ты упомянул, я ещё не прочёл. Я помню, однажды в поезде прочёл в тогдашней «Литературной газете» (дело было в самом начале перестройки) большое интервью Астафьева, где он говорил о войне, о том, что Жуков погубил огромное множество молодых солдат в боях за Берлин ради того, чтобы доложить сидевшему в Кунцеве величайшему полководцу о взятии города к Первому мая. В том же интервью, когда ему напомнили о нашумевшем тогда обмене открытыми письмами с Натаной Эйдельманом, Астафьев сокрушённо сказал о себе: «Ну да... ну что вы хотите: детдомовщина». Он был инвалид военных лет, тяжело огорчённый на всю жизнь, благородный человек.

Будь здоров, обнимаю тебя. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


23.5.09

Дорогой Гена!

Вслед за тобой, начну с описания. У нас дивная пора, одновременно, бурно, обильно, как никогда, цветут вишни, яблони, сирень, мощные каштаны – никогда еще не замечал их так много в наших окрестностях. Может, раньше они так и не цвели, климат в Москве потеплел, все-таки южные деревья. Цветут совсем не известные мне, какие-то экзотические кустарники и деревья, высаженные несколько лет назад, ярко зеленеют стриженые газоны. Москва за последние годы стала ухоженной – появились деньги. В лесу убран зимний мусор, поваленные стволы прикрыты зеленью. Мы с Галей принесли из леса несколько папоротников, посадили под окнами и перед лоджией. Утром по пути из бассейна у Яузы прямо над моей головой запел соловей, я стал искать его взглядом, но зелень на дереве была плотная. Соловей, видно, был еще молодой, репертуар небогатый, но как все-таки хорошо! Май.

Стоит ли грустить, что в работе моей не просматривается конца, даже просвета, временами она кажется вообще безнадежной? Обычное дело. Недавно мне понадобилось заглянуть в Томаса Манна. «Роман одного романа» напомнил мне, что «Доктор Фаустус» писался почти четыре года, с мая 1943 по февраль 1947, Манну в этом году исполнилось 72 года – мой возраст. Сопоставление приободряет. Твоей продуктивностью могу только восхищаться завистливо. Не хочешь ли прислать мне свою завершенную повесть? Предложил ли ты ее уже кому-нибудь?

Писатель Борис Васильев, которому на днях исполнилось 85 лет, в интервью объяснил, почему последние годы перешел на историческую прозу: я пишу для поколения своих правнуков, плохо представляю их жизнь, поэтому ушел в историю. В первый момент я оглянулся на себя: тоже ведь пишу не совсем о своей жизни. Потом подумал: а как он представляет себе жизнь своих исторических персонажей? По источникам, по литературе. Мы и современную жизнь представляем не только по личным впечатлениям. Вспомнилось, как покойный Карабчиевский не принял моих «Двух Иванов»: писать можно только о жизни, которую сам знаешь. Вспомнил, как врач удивился Гоголю: откуда он мог так изнутри проникнуть в мир сумасшедшего? (Я об этом недавно писал). Может ли писатель ограничиваться лишь собственным, близким опытом?

Не грусти, мой друг. Обнимаю


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM407
26. Mai 09

Вот уж не знал, дорогой Марк, что в Москве произрастают каштаны. Я никогда их не видел. У нас здесь длится жара, дошедшая вчера до 30 градусов. Но сегодня ожидается Gewitter. Это должно произойти под вечер, когда мне предстоит вещать в кружке, о котором я тебе писал; тема – литература и философия. Об этих предметах можно говорить бесконечно, а можно и промолчать, как сделал один пианист: вышел на эстраду, выслушал приветственные аплодисменты, уселся за рояль, посидел, подумал, встал, поклонился и ушёл. А где же музыка? Она существует в некотором метафизическом пространстве, исполнять её нет надобности.

Интересно, что и меня «Роман одного романа», когда – ещё в Москве – я его читал и перечитывал, всякий раз как-то подбадривал. Он даже вдохновил меня потом на сочинение литературной автобиографии. У меня стоит на полке книжка, вышедшая семь дет назад, «Th. W. Adorno, Thomas Mann. Briefwechsel 1943–1955», которую я рецензировал в «Знамени». Манна слегка укоряли за то, что он слишко мало и бегло написал о роли Адорно в создании «Фаустуса».

В этой же переписке приведён переписанный «Тедди», с его пометками, по просьбе Манна («Ich brauche musikalische Intimität und charakteristisches Detail...»), фрагмент второй части бетховенской сонаты опус 111, той, которую толкует Вендель Кречмар, и отдельно – тема ариетты, зашифрованная, как ты помнишь, в «Докторе Фаустусе». Эту сонату Адорно играл однажды на вилле Кати и Томаса в Pacific Palisades, в Калифорнии, о чём есть запись в дневнике Манна.

Там же приложен план – где расселились эмигранты, вблизи Лос-Анджелеса; волшебный край.

Писать для поколения правнуков, хм... Фантастическая идея – подобно той фантастической невообразимой жизни, которую они будут вести.

Посылаю тебе, как ты просишь, повесть. Я никому её не предлагал. Она не успела остыть, а я знаю по опыту, что, если взгляну на неё несколько времени спустя, придётся править и переделывать. Но пока что – какая есть. Вопреки тезису Карабчиевского, она частично о жизни, которую я совсем не знаю. Там вообще много придуманного.

Посылаю также содержание номера «Второй навигации», который Миша Блюменкранц, наконец, сдал в печать.

Обнимаю тебя. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


27.5.09

Начну с добрых новостей, дорогой Гена. Вчера позвонил Янович: наши книги отправлены в типографию, через неделю-другую можно их ждать.

Вторую новость ты, наверно, сам знаешь: твоя «Вчерашняя вечность» вошла в шорт-лист премии «Большая книга». Не исключено, что ты опять получишь приглашение в Москву.

Позавчера я был на вручении еще одной премии, «Поэт», Инне Лиснянской. Мы с ней много лет дружны, ей, как и тебе, в этом году 81. В России надо жить долго.

Теперь о твоем «Гамаюне». Очень хорошо все начало, введение в замысел. Я его уже знал из твоих писем, ощущение чудовищной тесноты наших бескрайних повторов возникало в твоей прозе и эссеистике не раз. Описания производят впечатление безупречно достоверных. О подобных случаях я слыхал, у меня хранятся газетные вырезки, истории о людях, годами скрывавшихся под чужим именем, в лесных убежищах, решивших выйти, когда показалось безопасно.

Дальше судить не берусь. Описания отшельнического, даже не деревенского, избяного быта, с печью, самогонкой, непонятно как добываемого пропитания у тебя уже встречались, последний раз во «Вчерашней вечности», очевидно, с этим связаны какие-то твои впечатления. Но что такое «мужепес», поглаживающий под столом свой звериный стыд и при этом осеняющий себя крестным знамением, не совсем представляю. Советская действительность у тебя исподволь прорастает реалиями давних времен, голова посажена на кол, вохра оказывается стрельцами – очень хорошо, но убедительно ли решать это в стилистике прямого повествования, с твоими «фирменными», подробными, стилизованными диалогами и т.п.? Тогда надо историю распространить, пунктира недостаточно. Мне представился тот же сюжет, рассказанный автору кем-то (как у Лескова): за что купил, за то продаю, его фантастичность дает простор для попутных комментариев. Или обнаженный прием: автор обсуждает возможные повороты судьбы беглеца, вневременная фантастичность оказывается больше всего созвучна реальности. Эссеистический элемент – твоя самая сильная сторона, можно дать ему больше места. Подумать есть над чем.

Во «Второй навигации» опять подобралась хорошая компания, с интересом почитаю. Неожиданным оказалось имя Александра Гольдштейна – если это тот самый, как его текст попал к Блюменкранцу? Только что в интернете появился «Лехаим» с моей статьей о нем. Я недавно получил письмо от его вдовы Ирины, тоже прекрасного прозаика, позволю себе процитировать: «Признаться, я была удивлена, что вы прочли "Фамагусту", на которую критики в свое время вообще не было ее никто не осилил (что более чем понятно и простительно), а вы так чудно оценили и извлекли главный нерв абсолютно по-писательски. (Саша, вероятно, все же писатель для писателей)». Насчет «писателя для писателей» она, думаю, права. В свое время ты единственный сумел прочесть мой «Сеанс», текст, возможно, действительно не для всех. Но весь сборник «Ловец облаков», мне кажется, вполне популярен, до меня доходили устные отклики – была ли серьезная критика, не знаю. Полистал ли ты эту книжку? Последний, заглавный рассказ (или повесть) я посылал тебе, помнится, не в лучшие твои времена, ты мне о своем впечатлении не писал, не до того было.

Эссе «Вдохновитель Леверкюна» ты мне уже посылал несколько лет назад, оно хранится у меня в компьютере. Прекрасный текст.

Будь здоров, мой друг. Пиши. Обнимаю тебя.

Твой Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM409
30. Mai 09

Янович-таки держит своё обещание; приятная новость, дорогой Марк.

Книгу этюдов покойного Гольдштейна я недавно читал и подал Мише Блюменкранцу мысль связаться с вдовой: авось у неё есть что-нибудь из архива. И, как видишь, нашлось. «Лехаим» с твоей статьёй о Гольдштейне я ещё не читал. Удивительно талантливый был человек, подчас (в своих произведениях) чуточку чересчур цветистый. И, безусловно, «писатель для писателей». Но столько замечательных авторов приходится сейчас зачислять в эту рубрику, что и самому не стыдно оказаться писателем не для читателей.

Твои замечания о «Гамаюне» заставили меня снова увериться, что вещь нужно переписывать. Сейчас я этим заниматься не могу, требуется некоторое отчуждение. В этой повести я пытался соединить разные стилистики, подобно тому как в ней сливаются, а не просто соседствуют разные эпохи. В конце концов они оказываются единым стоячим временем – какая-то навязчивая идея, которая меня настигает то и дело. У меня всегда было чувство, что мы в России живём как будто в единой, неподвижно-длящейся, бегущей на одном месте (как бежит световая надпись на крыше) эпохе, – живём и в ХХ столетии, и в девятнадцатом, и Бог знает когда – в Древней Руси. Конечно, мои представления о пустынножителях русского таёжного Севера подсказаны всего лишь прочитанным, отчасти увиденным (полотна Нестерова и пр.; сюда же иконопись). Но впечатления русской деревни разных мест и в разные годы поддерживали это чувство. Унжлаг располагался, медленно двигаясь на северо-восток, в сторону Коми АССР, в таёжных заболоченных лесах Костромской области, где некогда скрывались раскольничьи скиты. Лагпункт в лесоповальном лагере был изобретением страны социализма, вполне созвучным ей, был точным миниатюрным подобием нашего, теперь уже бывшего, государства и общества, – а между тем напоминал какую-нибудь деревянную сибирскую крепость XVII века и ещё шире – средневековую Россию. И там, и на воле я встречал бесчисленное множество людей, в сознании которых присутствовало и задавало тон это неистребимое средневековье.

И, что самое главное, – я как-то чувствовал эту всевременность изнутри, чувствовал себя приобщённым к ней. То же относится и к мифологии бегства. Хорошо помню, как, вернувшись из лагеря, вроде бы и намереваясь начать новую жизнь, я вместе с тем мечтал о том, что спрятаться, скрыться куда-нибудь – поселиться где-нибудь в деревне, в тёплой, тёмной избе.

Хотя случаи удачного побега из мест заключения, многолетнего неразоблачённого проживания в глубинке известны, бегство из столыпинкого вагона невозможно, неправдоподобно; я, однако, решился его описать, потому что это – бегство в другое время. Далее следует то (диалоги и пр.), что ты назвал стилистикой прямого повествования, попросту говоря, довольно-таки рутинный, бытовой реализм. Я надеялся, что он узаконит квази-действительность, всамделишность того, что случилось с бывшим пассажиром, куда он попал и что увидел. Но он оказался в хижине пустынника, а затем и в бывшем лесном монастыре, откуда банда шишей изгнала монахов, в том числе анахорета, который приходится родным отцом мужепёсу-главарю бандитов. Тут должна была вступить в права житийная стилистика и лексика. Но побег есть нечто длящееся всю жизнь (такой мне кажется иногда и моя собственная жизнь), это – если воспользоваться твоей формулой – способ существования, и жизнь в монастыре, и женитьба на девушке из деревни, которая платит оброк бандитам, – всё оказывается лишь временной остановкой.

Это я не ради оправдания, а потому, что хочу отдать предварительный отчёт о повести самому себе.

Собственно, следовало бы взяться ещё за одну работу – что-то брезжит в мозгу. Но вместо этого я занялся совсем неблагодарным делом – начал переписывать одну лагерную, сорокалетней давности повесть, когда-то напечатанную в Израиле, под названием «Глухой неведомой тайгою». Её слог, тональность фраз и целых периодов явно несамостоятельны, напоминают то интонации Льва Толстого, то стилистику тогдашней правдоискательской прозы «Нового мира», но как-то вдруг заставили вспомнить и пору моих писательских упражнений, и вообще всё то время. А главное, как живой, вспомнился лагерь. Старость, ничего не поделаешь: кружусь то и дело по одним и тем же кругам, жую одно и то же.

Обнимаю тебя, мой дорогой Марк. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


9.6.09

Дорогой Гена, все ждал приятной возможности сообщить тебе о выходе наших книжек, не дождался. Зато позавчера услышал, как, наверно, и ты (с подачи М.Б.), передачу неизвестного мне прежде «Литературного радио» о «Второй навигации», почти восторженную. Неожиданно прозвучали фрагменты из нашей переписки, в основном твои. Составляя в свое время эту подборку, я сам давал больше места тебе, твои тексты и были обширнее. Ты писал мне когда-то, что письма отчасти заменяют тебе дневник, я больше высказываюсь в «Стенографии». К тому же твои размышления об «ужасе истории» были особенно созвучны культурологической тематике альманаха. (В передаче, кстати, приводились мнения других авторов о желании уйти из истории, покончить с историей как о характерной русско-советской утопии; как соотносятся с этой утопией твои проклятия истории, женщина-автор вникать не стала). Я отвечал тебе суждением о «противоречивой, неисчерпаемой полноте жизни, которая была твоей жизнью – и тут же, почти мгновенно становится общей историей».

Близкие мысли вызвала у меня публикация трех твоих рассказов в «Крещатике». Два из них я уже знал, славные рассказы, вся книга, думаю, будет хорошая. Объединяет их, среди прочего, тональность, которую я бы назвал возрастной. Автор вместе с героями возвращается в давнее прошлое, и возвращение это наполняет его меланхолией. В моем «Сеансе», о котором ты так прекрасно писал, герой тоже попадает в свое прошлое, сам уже как бы за пределами жизни, уже готовый прощаться с ней – и прощание это скорей светлое, благодарное. Та же благодарная восхищенность жизнью, ее полнотой в других рассказах сборника «Ловец облаков» (ты, кстати, так и не ответил на вопрос моего последнего письма, полистал ли ты всю книжку), хотя истории там по содержанию отнюдь не всегда радостные. В моем (нашем с тобой) возрасте подобное мироощущение можно счесть легкомысленным. Впору, наверное, говорить не просто о разном умонастроении, даже не о разном жизненном опыте, скорей о преобладании в телесном составе одного из четырех гиппократовых элементов.

Меня поддерживает в этом мироощущении пример Осипа Мандельштама. Надежда Яковлевна не раз писала о радостном отношении к жизни этого не обойденного страданиями человека. Да и сам он о том же, едва ли не в каждой строчке:

И под временным небом чистилища
Забываем мы часто о том,
Что счастливое небохранилище –
Раздвижной и прижизненный дом.

1937-й год, между прочим. А перед этой строфой:

Достигается потом и опытом
Безотчетного неба игра.

«И я сопровождал восторг вселенной» (тоже 1937). Или вот Бродский, который по общей тональности, пожалуй, близок тебе.

Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
Из него раздаваться будет лишь благодарность.

С чего это я вдруг расписался? Считай, вдохновило воспоминание о нашем диалоге на тему об истории и жизни, которая мгновенно становится историей. Вот ведь и наши письма – уже ее документ. «Читайте переписку Хазанова и Харитонова!» – так прямо и призвала Светлана Бунина, автор передачи. Получилось у нее, по-моему, содержательно. Блюменкранца я уже поздравил с рекламой.

Обнимаю, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM410
12.Juni 09

Дорогой Марк, о «Литературном радио» я узнал только от тебя, нашёл в интернете и прослушал передачу о «Второй навигации» и наших письмах, на удивление длинную и весьма лестную. Не думаю, правда, что призыв «Читайте переписку Х. и Х.!», – ха-ха, – найдёт живой отклик в сердцах. Тем более, что и писаны были эти послания исключительно для приватного употребления. Но всё-таки.

Блюменкранцы сейчас наслаждаются жизнью на Сицилии; прочтут, когда приедут.

Что касается истории минувшего века или Истории вообще, то едва ли можно найти время, которое не казалось бы современникам ужаснейшим и мрачнейшим. Я могу указать на обстоятельства, которые лично меня, как видно, настроили на пессимистический лад. Во-первых, увлечение Шопенгауэром в юности. Помню, что я сам тогда, не без некоторого самодовольства или даже с каким-то злорадством, формулировал это так: философия отчаяния сделалась философией здравого смысла. Во-вторых, жизнь в России и житейские передряги, избавившие от многих иллюзий. И в-третьих, конечно, то, что ты диагностировал à la Гиппократ, – нечто эндогенное.

Чтение, точнее, перечитывание, сборника «Ловец облаков» я начал с последнего одноимённого рассказа, который тоже был уже знаком. Думаю, что «Ловца» лучше считать повестью, так как это история целой жизни и содержит слишком разветвлённую, слишком неоднозначную мысль. Вычленить эту мысль из сложного (хотя сюжет прост), причудливо построенного повествования, не рискуя при этом впасть в чересчур прямолинейную интерпретацию, не так просто.

В моём понимании это история художника-визионера, – если угодно, притча о художнике, – для которого мир его искусства не то чтобы преобразует или пересоздаёт, но отменяет реальный мир. Тут можно употребить термин Блёйлера, классика психиатрии, который ввёл понятие об аутизме; термин этот – «аутистически-недисциплинированное мышление». Иннокентий не управляет своим даром, он скорее медиум, и... начинаешь спрашивать себя: а не болен ли он? Действительно ли это гениальный художник. В тексте есть мельком брошенная фраза о том, что гениальность сама по себе есть род болезни. (Несколько отвлёкшись, скажу: конечно, нет. Художник или писатель, или композитор, если он гений, то – вопреки болезни, несмотря на болезнь).

Я не зря упомянул недисциплинированное мышление. Искусство – это дисциплина, это упорядочивание хаоса. Утратив умение владеть своим воображением (пером, кистью), художник перестаёт быть им. Наступает царство безбрежной субъективности, беспредельное пространство оборачивается тупиком. Этот раздрызг может поразить целую эпоху, что мы и видим в современном избразительном искусстве, охотно заявляющем: «всё – искусство»: развешанное на верёвках тряпьё, разбросанные по полу камни, всевозможные хэппенинги и т.п.

В твоей повести символ или сквозной образ этого хаотически-бесконтрольного плаванья в собственной субъективности – облака. Вопрос о достоинстве такого искусства остаётся открытым.

Самое замечательное, на мой взгляд, в этой повести, которая поначалу медленно раскачивается, как будто сама то и дело заволакивается облаками, – столкновение художника, буквально витающего в облаках, с жизнью, воплощением которой предстаёт женщина. Сцена в бане, качели, жизнь вдвоём, крах любви, разочарование, упадок таланта, запустение быта – всё это превосходно написано. Тут ещё много побочных мотивов, обо всём не скажешь. Вообще это только беглые мысли. Но ещё два слова о стиле, last but non least. Как почти всегда у тебя, этот текучий, переливчатый, барочный стиль зачаровывает, вместе с главным героем погружает в какую-то зыбкую студенистую стихию, – но подчас и утомляет своим многословием, чрезмерными подробностями.

Обнимаю тебя, дорогой Марк. Твой Г.


CharM411
14.Juni 2009

Дорогой Марк! Вчера была замечательная, умеренно летняя погода, я начертал тебе довольно обширное, солидное послание. Сегодня утром диктор говорил о нашествии субтропического воздуха, и точно: душная жара. Температура во второй половине дня, пожалуй, выше 30 градусов.

Сегодня я был в домашнем концерте у одной приятельницы, собралось добрых три десятка слушателей. После музыки закуска и болтовня.

Играл и комментировал музыку Руди Шпринг, пианист и композитор, которого я уже слышал раньше. Играл Шуберта, Гайдна и Сибелиуса. И вот, когда я слушал фортепьянную пьесу D 946, знакомую мне вещь, написанную в год смерти и оставшуюся среди огромного вороха бумаг Шуберта, причём вторая часть была им зачёркнута (Шпринг показывал фотокопию автографа), – когда я слушал эту вещь, в которой затаённая тоска скрыта за бодрым ритмом Allegro, мне захотелось написать нечто ни о чём, нечто такое, что держалось бы «одной внутренней силой стиля» (как пишет в одном письме Флобер). Иногда чувствуешь усталость от прозы, – кто её, впрочем, не испытывал? Вопрос только в том, от какой прозы: собственной или от прозы вообще?

Усталость, чувство исчерпанности беллетристики с её жёсткой повествовательной структурой, сюжетным костяком, логикой, в сущности навязанной извне. Прошлый раз я писал тебе о дисциплинированной прозе. Трудность того антижанра, о котором я сейчас говорю, как раз и состоит в том, чтобы удержаться на краю хаоса, куда, как с обрыва, тянет броситься, и-и-и воспарить. В прозе тебя держат железные руки сюжетной повествовательности, необходимость рассказывать историю. А тут – полная свобода, опаснейшая близость отвратительно бесконтрольной и безбрежной субъективности: чего захочет моя левая нога, то и пишу.

Что скажешь по этому поводу? Чем занят ты в данный момент?

Обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


15.6.09

Дорогой Гена, меня, признаться, озадачил диагноз, который ты поставил моему герою: «аутистически-недисциплинированное мышление»; он «не преображает, но отменяет реальность». Вот-те на! Я-то думал, это история о волшебстве художественного воображения, которое стремится к фантастическому пределу: уловить, воссоздать богатство и полноту переменчивой жизни, воплотить ее в образах, подсказанных облаками, противопоставленных гипсовой омертвелости обломка с затверделыми варикозными венами. Значит, все мои попытки описать словами картины художника оказались напрасны. А ведь были запечатленные картины, на бумаге и на деревянных кухонных досках. Я открыл книгу, стал листать, перечитывать. «Под облачными парусами плыли над крышами, над ярмарочными качелями и шарами корзины, полные ягод, плодов и цветов... На мягкой сугробистой скатерти неровно расставлены были тарелки с варениками, сквозь тонкое тесто просвечивал где комковатый творог, где бледно-лиловые вишни... На веревках между столбов, как праздничные флаги, плескались наволочки и простыни, штаны и рубашки.... Перистыми облаками расцветали на высоких небесных стеклах разводы зимних узоров, рыхлая снежная баба таяла среди них, вместе с ними». Галя уже нарисовала несколько работ по мотивам этой прозы. А портрет обнаженной возлюбленной! «Она лежала не на раскрытой постели – на мохнатой облачной шкуре, вывернутая рогатая голова смотрела на нее влюбленными, синими, еще живыми глазами, а она, отвернувшись, улыбалась восхитительной, лукавой и опять же какой-то новой улыбкой. Небесные вены просвечивали сквозь облачно-нежную кожу, волосы золотисто светились, разбросанные среди белизны, небольшие груди были снежными холмиками».

Гениальны ли были эти картины, судить не автору, который лишь пытался живописать их словами. Могу только сослаться на мнение провинциального литератора, который попутно цитируется на тех же страницах: «Надо лишь сравняться с тем, кто осчастливлен был даром видеть, чтобы благодаря ему причаститься к этой способности. Так причащаешься к гениальности в мгновения любви, писал автор (не без высокопарности, увы, присущей провинциалам), так гениальны бывают сны. Жизнь стала бы невыносимой без этой равносильной чуду возможности».

Что до отношений между гениальностью и болезнью, тут ты поспорь не с этим провинциалом, а с оппонентом посерьезней – тем, кто втолковывал когда-то манновскому Леверкюну: «Неужели ты веришь в такую чепуху, как в ingenum, ничего общего не имеющий с адом? Non datur. Художник – брат преступника и сумасшедшего». Ну, и дальше хорошо известные тебе страницы медицинского комментария: менингеальный процесс и т.п.. Ты вправе, конечно, утверждать, что это квазинаучная чертовщина, что если человек «гений, то – вопреки болезни», ты в этих делах разбираешься, я нет. «Где здоровье и где болезнь, об этом, мальчик мой, судить не деревенщине».

В моем живописании облаков ты увидел «образ хаотически-бесконтрольного плаванья в собственной субъективности». Только я стал думать, как тебе на это ответить – пришло твое второе письмо, где ты пишешь о собственном желании «написать нечто» в жанре «безбрежной субъективности». Напиши, почему бы нет? Не помню, как это по-немецки у Гете: «Изображай, художник, слов не трать». (Хотя литератору – как изображать без слов? Вот, я попробовал – читатель моих картин не увидел. Бывает).

Только что Галя принесла из магазина книгу воспоминаний С. И. Липкина и воспоминаний о нем, там моя подборка из «Стенографии». На прошлой неделе я был на презентации, авторского экземпляра мне не досталось. Издательство РГГУ, тираж 500 экз. Нечаянно открыл на странице, где молодой журналист рассказывает: «Семен Израилевич спросил меня: “Почему Вы никогда не напишете и не говорите о нас с Инной? Вот мы с Вами часто видимся, гуляем вместе, вы, кажется, читали наши стихи. Может быть, Вам не нравится?”» Для меня это оказалось неожиданно, я бы ни к кому с такой просьбой не обратился. Впрочем, в преддверии своего уже минувшего 70-летия я, помнится, предложил знакомому литератору, лучше других знавшему мои книги, побеседовать со мной под микрофон для близкого мне «Лехаима», они бы напечатали и уплатили. Он, извинившись, сказал, что ему это трудно.

Я пока все еще жду известия о наших книгах. Действительно наших: в твоей книге первое же эссе подписано моим именем, я вправе претендовать на авторский экземпляр.

Всего тебе доброго. Обнимаю тебя. М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM412
14.Juni 2009

Дорогой Марк. Видишь, как могут отличаться впечатления читателя от намерений писателя. Книга обособляется, живёт собственной жизнью. Для меня твоё пояснение оказывается одной из интерпретаций. Но я не думаю, чтобы твоё понимание «Ловца облаков», отнюдь не случайное, выношенное в ходе трудной работы, так уж далеко было от моего, только что возникшего, высказанного второпях и, быть может, мимолётного. Психология и психика художника, особенно современного, слишком часто подходит под старинную формулу Блёйлера. Слишком часто аутизм бывает в той или иной мере свойствен писателю или живописцу, порой культивируется самим мастером, становится высокой эстетической игрой, – а порой доходит до полной духовной изоляции. До трагедии художника. Примеров сколько угодно. И не то же ли происходит с Иннокентием? Естественно, я не считаю – когда речь идёт о художественной прозе, – что такая характеристика должна носить непременно пежоративный, разоблачительно-диагностический характер. Прошли времена, когда критики хором объявляли великих художников сумасшедшими. (Я ещё помню времена первых советских статей о Кафке, где уверенно говорилось о психическом заболевании).

Приведённые тобой цитаты, спору нет, очень ярко рисуют восприятие художника, праздничное, волшебно преобразующее весьма прозаическую действительность. (Они и сами по себе – образец изумительной прозы). Другие страницы, мне кажется, говорят о том, что герой пошёл дальше: уходит полнокровие, образность обеднилась. Творческое преображение мира сменилось отторжением. И это тоже очень характерно для искусства двадцатого века. Я бы даже сказал, что твоя повесть – это притча об искусстве нашей эпохи.

А вот насчёт психиатрии в собственном, медицинском смысле слова... В юности я читал книгу Чезаре Ломброзо «Гениальность и помешательство», некогда прогремевшую, в моё время уже вышедшую из моды. Ты, наверное, её помнишь. Уже тогда трактат, который как будто подводил к мысли о том, что гениальность – это патология, болезнь, показалась мне не вполне убедительной. Сейчас эта книжка – антиквариат. Но надо иметь в виду, что существует ряд градаций (для них придуманы специальные термины), отделяющих клиническую душевную болезнь от того что можно называть душевным здоровьем. Были ли некоторые известные черты характера Кафки симптомами психического недуга? Конечно, нет. Можно ли их назвать принадлежностью вполне здоровой психики? Тоже нет.

Ты вспомнил «Доктора Фаустуса». Тут – хитроумная, рафинированная игра, и не мне рассказывать тебе об этом. Я давно не занимался психиатрией, да и не был никогда врачом-психиатром. Но известно, что любая медицинская тонкость у Томаса Манна – результат штудирования медицинской литературы, консультаций специалиста и т.п. О том, что прогрессивный паралич – позднее следствие нелеченного или недолеченного сифилиса, знали задолго до открытия бледной спирохеты. Жизнь Леверкюна, описанная другом, – время, когда уже появилась «волшебная пуля» Эрлиха – сальварсан, но ещё не изобретён пенициллин, поражающий возбудителя на всех этапах заболевания. «Классический» РР, paralysis progressiva, действительно, сопровождается иногда эйфорическим вдохновением, подъёмом психической активности (правда, не длящимся так долго, как у Леверкюна). Однако – однако! Знакомство с больной девушкой, заражение, неудачи с врачами и так далее – это только одна рельса, по которой катится гениальный роман. Другая – метафизическая, инфернальная. И монолог «серьёзного оппонента», на которого ты сослался, – тоже часть игры. Он хитёр, как бес, потому что он сам – бес. С ним надо постоянно держать ухо востро. То, что он говорит, одновременно правда и неправда.

Я пытаюсь что-то сделать с альбомами Гали, но пока что не получил ответа. Жму руку, обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


17.6.09

Дорогой Гена, твое последнее письмо позволяет согласиться: наши интерпретации повести не так уж расходятся. К первому, счастливому периоду творчества изображенного здесь художника диагноз «аутистически-недисциплинированное мышление» во всяком случае не относится: ему оказалась дарована волшебная способность празднично преображать на своих листах и досках серую для обычного взгляда реальность. О чем большем можно мечтать? Дальше – болезненный слом, порожденный любовной драмой, вторжением чужеродной, денежной, фальшивой силы. Об этом периоде автор предлагает судить лишь по чужим свидетельствам. «Те немногие, кто успел эти работы увидеть, с трудом находили потом слова для рассказа о нежных, едва проявленных очертаниях, которые необъяснимо сгущались из полупрозрачных переливов. Увы, после некачественного, как это теперь обычно бывает, ремонта краска скоро стала со стен облезать, осыпаться вместе со штукатуркой. На стенах вместо прежних образов сами собой начали возникать картины распада, разрушения, о которых художник не помышлял, и картины эти производили, по свидетельствам некоторых, впечатление ошеломляющее. На них невозможно было просто смотреть долгое время... Зритель поневоле втягивался в них и оказывался внутри пугающего мира, где никого, кроме него, не было, где части не связывались друг с другом, где терялось представление о верхе и низе». Я здесь, кстати, использовал, слегка изменив, цитаты из статьи о реальном современном художнике, которого тоже сам не видел. Можно ли сказать, что тут «притча об искусстве нашей эпохи»? Мне показалось что «попутные теоретизирования провинциального литератора о современной «эстетике разложения», о трагизме гения, для которого лабиринты душевного ада отождествляются с драмой времени, к Иннокентию... отношения не имели». Не Леверкюн все-таки, не тот масштаб. И диагноз тут не мне ставить.

Цитирую все это не без удовольствия: сам, побужденный тобой, впервые формулирую для себя что-то, о чем, начиная работу, отчетливо не думал. Хоть статью пиши.

Обнимаю тебя. М.


P.S. Да, насчет Галиных альбомов. Она указывала еще и адрес своего сайта, он богаче альбома, там есть ее графика, я ее особенно ценю. Сообщи, кому хочешь, например, своему французскому знакомому, Гера: www.galinaedelman.narod.ru.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM413
22.Juni 2009

Дорогой Марк, с ночи непрерывно идёт дождь, радио предсказывает потопы и наводнения в Нижней Баварии, а между тем сегодня самый длинный день в году и, кстати, годовщина начала войны. Что ж, можно весь день просидеть дома, а потом и бесконечный вечер. В Москве погода тоже, кажется, дрянь.

Я это воскресенье двадцать второго июня 41 года хорошо помню, мы собирались ехать на дачу, и уже были упакованы вещи. Машина запаздывала. И никто не знал о том, что на исходе ночи последний поезд с поставками продовольствия и горючего для Германии пересёк границу, после чего войска выскочили из окопов, а бомбардировщики поднялись с аэродромов. В 12 часов выступил Молотов. На улицах гремела музыка из репродукторов, и я выбежал во двор, для меня это был проздничный день, я был немало удивлён тому, что соседка плакала на кухне. Поблизости от нас, на Чистых прудах лежали на газонах аэростаты воздушного заграждения; кажется, они так и не поднимались в воздух. Но дела шли замечательно, уже на вторую неделю разнёсся слух о том, что наши войска взяли Варшаву, Будапешт и Бухарест. Наконец, Ус пришёл в себя и тоже заговорил по радио своим сдавленным голосом чревовещателя. Недавно я перечитывал эту постыдную, лживую речь.

Я занимаюсь несерьёзными делами, сочиняю урывками совершенно бессвязную прозу – куда кривая вывезет – и правлю кое-какие прежде написанные тексты. А как двигается твоя работа? В Петербурге живёт некто Алексей Машевский, поэт и профессор литературы, он основал несколько лет тому назад сетевой проект (так это называется) под названием Folio verso. Это литературный журнал, весьма интеллигентный. Не хочешь ли ты принять в нём участие? Редактор принимает тексты – стихи и прозу, хотя бы они и были где-нибудь уже опубликованы. Адрес: folioverso.ru, взгляни на досуге.

Жму руку, обнимаю. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


2.7.09

Дорогой Гена, пошел июль, я, наконец, устал ждать, когда сообщат о выходе наших книг, обещанных еще в начале июня, решил все-таки позвонить Яновичу. Оказалось, книги на самом деле вышли еще три недели назад, просто привезти их из Вологодской типографии оказалось некуда: у издательства вдруг захотели отобрать склад, устроенный в каком-то гараже, приходила милиция, было судебное разбирательство. Как раз дня два назад заварушка благополучно завершилась, книги привезут в понедельник, во вторник, надеюсь, их можно будет увидеть. Если твой брат поедет за экземплярами, поручи ему взять для тебя и мою книжку, отправит заодно. А я твои экземпляры получу по праву автора предисловия.

Других новостей у меня пока нет, я с головой ушел в работу, которая непредвиденно разрастается. Кажется, я уже писал, в моем возрасте осмотрительней не залезать в проекты, рассчитанные на много лет, но кто может знать заранее?

«Вчерашнюю вечность» только что увидел теперь и в «длинном списке» Букеровской премии. Глядишь, станет бестселлером. Если пройдет в короткий список, есть все шансы еще раз увидеться в Москве.

Успехов тебе. Обнимаю, твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM414
3 июля 2009

Дорогой Марк, может быть, и до тебя доносится гром и треск светопреставления – это у нас, как почти каждый день, гроза. Дождь льёт, как когда-то в Москве хлестал из водосточных труб. Между тем Бавария-IV, как ни в чём не бывало, передаёт программу Cantabile, посвящённую на сей раз юбилею Бригитты Фасбендер, замечательной певицы, которую мы с Лорой впервые увидели на сцене давно, это был граф Октавиан, Кавалер Роз.

В первом акте стареющая супруга маршала и любовница юного графа поёт о времени:


Die Zeit, die ist ein sonderbares Ding!
In den Gesichtern rieselt sie,
Im Spiegel da rieselt sie,
In meinen Schläfen fließt sie,
Und zwischen mir und dir da fließt sie wieder
Lautlos, wie eine Sanduhr.
Manchmal hör ich sie fließen unaufhaltsam.
Manchmal steh ich auf, mitten in der Nacht,
Und laß die Uhren alle stehen.


Завидую тебе, Марк, ты занят большой работой, а я копаюсь в старье, пробавляюсь мелочами. По вечерам сижу в какой-то прострации и, как маршальша, слушаю струение времени.

Переписал заново небольшую повесть «Гамаюн», известную тебе, переделал или сочинил две-три коротеньких вещички, а теперь принимаюсь сызнова за одну недисциплинированную и, должно быть, нечитабельную прозу, о которой тоже писал тебе. Stichwort: память – как нечто противоположное воспоминанию. Воспоминание – враг памяти. Оно изначально насилует память, стремится дать ей укорот. Воспоминание было королевским доменом литературы, регулярного повествования в упорядоченном времени. Литературные конвенции подобны кантовским формам восприятия. Между тем как память хаотична, капризна, неуправляема, цепляется, как репейник, за что попало, валит в одну кучу все времена, перемешивает места, спешит: у неё нет времени задерживаться на чём-то даже очень важном; зацепившись за обронённое случайно словечко, за звук, цвет, запах, за чьё-то имя, она мгновенно перескакивает к нему, чтобы вновь сорваться, подобрать бумажку на полу. От бумажки ещё куда-то... Со стола на пол, с пола на подоконник – память прыгает, как шаровая молния.

Ты скажешь, что такая проза растекается, как яйцо, шлёпнувшись на пол, и что упражняться в этом роде можно до бесконечности. Я сам всегда питал отвращение к хаотически-расхристанному многоглаголанию. Тут один шаг до автоматического письма сюрреалистов.

Ну-с, мы, кажется, дожили до появления на свет наших книг. Янович, помнится, обещал издать мою книжку в неблизком будущем, а именно, в октябре прошлого года. Я и тогда уже не слишком этому верил. Моему брату Толе я сообщил новость. Будем ждать, когда улита доедет до Мюнхена. Писал ли я тебе, что собираюсь 27 июля полететь на две недели в Стокгольм? Там есть так называемые квартиры для господ литераторов. Правда, за них надо платить (по-божески), и за дорогу тоже.

Сердечно обнимаю тебя, дорогой Марк.

Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


9.7.09

Дорогой Гена, пришли, наконец, книги, моя и твоя; до тебя они дойдут не скоро, поделюсь впечатлениями. Мне понравилось оформление. Твоя книга оказалась на полсотни страниц толще моей (и продаваться будет дороже), хотя в ней 10,3 п.л., а в моей 15: шрифт у тебя более крупный. Это неправильно, потому что обе начинают серию «Эссеистика нового века» и выглядеть должны одинаково. Марка серии на обложке не читается даже с лупой: микроскопический шрифт. Но это все мелочи. Огорчило меня, что моя вступительная статья оказалась урезана на две трети, со мной это даже не согласовали. Тебе посылали корректуру: было ли в ней сокращение? Очень жаль, потому что там, среди прочего, были слова о тебе как об эссеисте европейского уровня. Я начал перечитывать: это действительно европейская эссеистика, и авторы обсуждаются, в основном, европейские, из русских разве что Достоевский, да, может, Чехов, другие упоминаются больше мимоходом. Мне кажется, это самая представительная из твоих эссеистических книг. Немного преждевременными выглядят сегодня твои финальные сетования: «Я пишу без всякой надежды на то, что кто-нибудь меня прочтет» и т.п. После одной премии ты уже в списках еще двух, и книга выходит за книгой.

Я убедился, что прекрасно все помню, многие фрагменты читал неоднократно, они воспроизводились и в письмах, и в прозе, и в других статьях, едва ли не все мы с тобой обсуждали. Если бы не мое предисловие, я написал бы на эту книжку рецензию.

Ты и у меня все, наверно, читал; твое имя на моих страницах возникает неоднократно (в разделе «Стенография начала века»), и цитирую я тебя в изобилии. Увидишь. В первой половине книги воспроизводятся тексты из «Способа существования», все вместе – эссеистика больше чем за тридцать лет.

Что ж, поздравим друг друга и продолжим.

Обнимаю тебя. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM415
11 июля 2009

Дорогой Марк, твоё письмо меня огорчило. Как это можно было сократить, да ещё так жёстко, текст твоего предисловия, не только не обсудив с автором грубое и, боюсь, некомпетентное вмешательство, но даже не известив его об этом! И зачем это было сделано? Корректуру книги, включая предисловие, я от Леонида Сергеевича не получал, хотя просил его об этом. Словом, ужас.

О серии под названием «Эссеистика нового века» я не знал, хотя издатель однажды обмолвится, что хочет моей книжкой открыть некую серию. Меня это в общем не касается, но вот то, что две книги напечатаны разным кеглем, в самом деле нехорошо. Что касается моего сочинения – точнее, сборника, – то какой же это новый век. Все вещи – о минувшем веке, если не ещё древнее.

Об отсутствии надежды было написано в Чикаго, когда я приехал после похорон (и думал, что вообще уже ничего не буду писать). Подозреваю, однако, что был не совсем неправ: если бы можно было подсчитать, сколько людей клюнули на такие изделия, получилась бы жалкая горстка.

Между прочим, я тут на-днях дозвонился, хоть и с большим трудом, до Л. С., он обещал прислать книги. А также заговорил о том, что хотел бы издать эпистолярий. Я сначала отнёсся к этому предложению весьма скептически. Но потом подумал: чем чёрт не шутит. Писем, конечно, огромное множество, если иметь в виду и других корреспондентов, и если всё-таки этим заняться, то отбор, перепечатка и пр. потребовали бы слишком много времени. Как ты вообще относишься к этой идее? Готов ли собрать свои письма? Часть этой работы, правда, уже сделана, но лишь небольшая. Подумай и ты.

Обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


17.7.09

Дорогой Гена, Галя, дочитав «Родники и камни», попросила переслать тебе ее письмо. Я тоже время от времени открываю эту книгу на уже знакомых страницах, отмечаю новое для себя. Сегодня, например, я впервые обратил внимание на дату «Немецкого эпилога»: 1985. Изменилось ли за почти четверть века твое восприятие Германии? Ты общаешься с немцами интеллигентными, преимущественно гуманитариями, их можно считать, как и нас с тобой, отчасти старомодными. Люди сравнительно молодые, которых я встречал в разных странах, похожи больше на американцев, чем на потомков Гофмана или Новалиса. Не говоря о иноземной инфильтрации, которую ты отмечал во Франции.

В последнем письме ты размышлял о памяти и воспоминании – это одна из твоих повторяющихся тем, я, кажется, тебе об этом уже писал. Трудно не повторяться, крутимся вокруг своего.

Янович перед отпуском сам позвонил мне, хотел узнать, все ли в порядке с книгами. Не хотелось его огорчать, (милый человек, не всякий издатель звонит автору), но я все же сказал про свое сокращенное предисловие. Он заверил меня, что сам не сокращал, даже не знал про это, не понимает, как такое произошло.

Обнимаю тебя. М.

А теперь Галино письмо:


Дорогой Геня! Несколько дней я провела у Родников, среди Камней, потрясенная, покоренная... Заведомо зная, что любые мои убогие слова не могут передать то, что я испытала, читая эти блистательные, многозначные, глубинные тексты, я просто низко тебе кланяюсь.

Галя Эдельман


P.S. Я дала «Вчерашнюю вечность» почитать своей подруге (замечательной читательнице), и у нее теперь очередь на твою книгу.

Только будь здоров.

Г.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM416

Дорогой Марк, дорогая Галя!

Спасибо тебе, Галя, спасибо, не знаю, как ответить на твою похвалу. Ты знаешь, что я всегда отношусь к моим писаниям с изрядной долей сомнения. Но – «нам не дано предугадать...», а на этот раз такая чудная неожиданность!

По поводу этих «Камней», составленных из разных текстов, старых, как Немецкий эпилог, или переписанных, отчасти и недописанных, ты спрашиваешь, Марк, изменилось ли моё отношение к Германии за эти, теперь уже почти 27 лет. На такие вопросы невозможно ответить однозначно. Jain – как любят здесь говорить, то есть и да, и нет. Мы приехали в Германию, которая была для меня почти мифологической страной, где, мне казалось, я неплохо ориентируюсь, и понадобилось время, чтобы преодолеть это, осознать, что я нахожусь в реальной стране. Конечно, нашим практическим преимуществом было то, что я говорил по-немецки и это чрезвычайно облегчило нашу участь, но и язык мой был старинным, книжным и во всяком случае весьма недостаточным. Проще говоря, перемены в моём отношении к стране и людям за эти четверть с лишним века состоят в том, что я ко многому привык. Незаметно для себя мы усвоили обычаи, формы общения, бытовые привычки, этикеты и стереотипы, которые стали чем-то само собой разумеющимся и осознаются только тогда, когда приезжаешь в другую страну, например, в Америку и особенно – в Россию. Когда же возвращаешься в Германию, то, осмелюсь утверждать, чувство такое, что вернулся домой. Конечно, мой дом опустел во всех смыслах после смерти Лоры, смерти, которую я не могу переварить, – но другого дома у меня нет. В России я чувствую себя чужим – во всяком случае, много больше чужим, чем здесь. Сказать, что я вполне «ассимилирован», конечно, невозможно. Я сижу на двух стульях, это порой означает – между стульями. Думаю, что у меня нет никаких иллюзий касательно здешнего общества, и это тоже одно из очевидных результатов вживания, но я воспринимаю это общество как нечто естественное, наподобие природы. Мне кажется, что за минувшие годы я худо-бедно научился понимать людей. (Лоре это удавалось гораздо лучше и быстрей; она вообще была намного умнее, проницательней, реалистичней, чем я). Видя на улице незнакомого человека, я могу себе более или менее конкретно представить, к какому социальному и культурному слою он принадлежит, догадаться, что это за птица. Правда, моя социальная осведомлённость в большой мере ограничена тем, что большинство моих немецких друзей и знакомых (иных уж нет!) – интеллигенты, с ними понимаешь друг друга с полуслова. А теперь это еще и alte Knacker – старые пердуны, ветхозаветная публика, как ты совершенно точно написал. Молодёжь – другая. Российское стереотипное представление о немцах не годится, оно безнадёжно устарело, как устарели мы сами. Принято говорить об американизации общества; действительно, Германия стала в годы после экономического чуда одной из самых американизованных стран Западной Европы – была ею, потому что теперь уже надо говорить не столько о засилии американских стандартов, сколько об общем «тренде» западной цивилизации, едином для передовых стран. И если говорить об образе жизни, одежде людей и облике больших городов, это в особенности отражается на нестарых людях. Вообще историософия Шпенглера, представление об изолированных культурах – теперь уже дело далёкого прошлого. Вместе с тем Германия до сих пор остаётся страной маленьких уютных провинциальных городков, региональных диалектов, волшебных ландшафтов, настраивающих на мечтательный лад, и, конечно, страной музыки.

Насчёт моих литературных упражнений... – увы, это правда: я повторяюсь, временами кажется, что попросту исписался. Конечно, все эти мысли, соображения, а лучше сказать, умствования на тему о Памяти, занимали меня, применительно к литературе, много лет; к этой теме приходится возвращаться то и дело, вновь и вновь убеждаться, что грубыми своими лапами касаешься потаённого, хрупкого ядра литературы.

Я сознательно употребляю (как я уже тебе писал) слово «память», а не «воспоминание». Под воспоминанием обычно подразумевается нечто двоякое: либо это процесс припоминания чего-нибудь, либо результат этого процесса. Нужно распутать путаницу понятий. Воспоминание я назвал бы олитературенной памятью. В той небольшой работе, которой я занялся, если угодно, квази-повести (собственно, почти уже закончил её), меня как раз и занимало преодоление воспоминания как литературной рутины.

Речь идёт, конечно, о чём-то едва ли возможном, потому что мы тут упираемся в грамматику, «преодолеть» которую означает разрушение языка. О попытке приблизиться к краю бездны. Так мы в детстве, лазая по крыше нашего московского дома в Большом Козловском переулке у Красных Ворот, подходили к краю каменной стены, одной из четырёх стен двора, и с замиранием сердца заглядывали вниз.

Опять же тут не совсем то, что называется непроизвольной памятью, mémoire involontaire Пруста, потому что у него цепь воспоминаний, пробудившихся от вкуса размоченных в молоке бисквитов, тотчас превращается в хронологически упорядоченное повествование, в «литературу»; с другой стороны, это и не пресловутый поток сознания; нет, в том весьма робком эксперименте, который я хотел бы произвести с прозой, речь идёт о разрушении кантовского барьера – назовём это так, – который ограждает нас от непроницаемой действительности. Память, которая свободно и прихотливо переносится, как насекомое с цветка на цветок, от прошлого к настоящему и назад, стирая грань времени, и от места к месту, игнорируя пространство, так что разница между «тогда» и «теперь», между «там» и «здесь» исчезает и всё, что слипается в комок образов и чувств, происходит как бы вне времени и вне пространства, – память эта ломает декретированные Кантом формы восприятия. Но ведь они, эти формы, позволяют нам существовать в мире. Оказавшись в ледяном мире вещей в себе, мы потеряли бы всякую возможность ориентироваться в мире и общаться друг с другом.

Тут, пожалуй, было бы уместней сослаться на Борхеса, на его «Историю вечности», у тебя, наверное, есть этот этюд. Память возвращает минувшее с такой убедительностью, что «тогда» и «теперь» оказываются тождественны, время снесено прочь. Такова его «бедная вечность».

Понятно, что проза, где был бы осуществлён такой проект – окончательное преодоление времени и пространства, – невозможна. Или она окажется бессмыслицей, набором слов. Но, по крайней мере, попытка художественного воспроизведения памяти неолитературенной, то есть ещё не превратившейся в воспоминание, иначе говоря, в регулярную прозу, – нас в какой-то мере к этому приближает. Другое дело, что, как только оказываешься внутри литературы, вступают в действие её собственные, игровые правила, начинаешь додумывать и выдумывать, какая-то тень сюжета навязывается, и... и снова оскомина рутины. Словом, не знаю, может ли из этого вообще выйти что-нибудь путное.

Ну вот, я накатал целый трактат. До отъезда в Швецию остаётся неделя. Очень надеюсь, что ты ещё успеешь мне написать. Сердечно обнимаю Вас обоих.

Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


20.7.09

Дорогой Гена, я вспомнил, что в прошлом письме забыл ответить на твой вопрос о возможности опубликовать твой эпистолярий. Если речь идет только о нашей с тобой переписке – я готов собственноручно и в достаточно короткий срок подготовить к печати корпус наших электронных писем, тех, что хранятся в компьютере, с 1998 г. или, допустим, с 2000-го («Переписка начала века», десятилетие 2000-2009). Это очень много, больше для начала не надо. Когда вернешься из Швеции, свяжись с издателем, обсуди с ним объем, сроки, степень реальности (к тому времени прояснится, как идут наши книжки, держится ли на ногах издательство) – дальше дело будет за мной.

«Вспомнил, что забыл». Если я верно понял твои размышления о памяти и воспоминании –что-то похожее, не кажется ли тебе, я пробовал осуществить в своем «Сеансе»? Там некий экспериментатор разными способами пытается оживить для начала чувственные ощущения, пробудить ассоциации, разрозненные воспоминания, а с ними восстановить чувство жизни (память?), дальше начинает соединяться одно с другим. Ты, помнится, заметил, что этот экспериментатор чем-то родствен литератору. Беда, время сеанса ограничено, всего не вспомнишь, не возродишь, не вернешь.

Будь здоров. Обнимаю тебя. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM417

Дорогой Марк,

насчёт переписки.

Я получил два предложения. Они, как водится, написаны вилами по воде, но – чем чёрт не шутит.

Одно от Бориса Марковского, редактора-издателя ежеквартального журнала «Крещатик/Перекрёсток» (отнюдь не украинского) и здешнего представителя издательства «Алетейя». Он, как ты знаешь, редактировал мою книжку, сборник прозы, а Савкин, владелец издательства, обещал выпустить её в октябре. Но не это главное. Марковский – недавно он был у меня в гостях – проявил интерес к моей корреспонденции и сказал, что готов её печатать в нескольких номерах журнала, как он это делает сейчас с дневником Рюрика Ивнева. Если я ему скажу, что хочу опубликовать не какую-нибудь, а именно нашу с тобой переписку, он будет только рад.

Второе – наш друг Янович. Он говорил, что хотел бы издать эпистолярий в виде отдельного тома. Какую и с кем, это пока не обсуждалось. Конечно, одной нашей переписки хватило бы на пухлую книгу. Я о ней и думаю. Другое дело, насколько это реально. Во всяком случае, меньше, чем журнал Марковера, то есть Марковского.

Ты пишешь, что мог бы подготовить электронную версию наших посланий друг другу за последнюю декаду. Думаю, что за это надо бы взяться уже теперь: в любом случае пригодится. А я по возвращении из Стокгольма свяжусь с обоими, чтобы поговорить более конкретно.

Конечно, в «Сеансе», который я отношу к числу твоих больших удач, ты ходишь где-то совсем бок-о-бок с моими философствованиями. Дело идёт о том, чтобы расколдовать восприятие мира in vivo, до переработки в регулярную литературу.

Обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


22.7.09

Извини, дорогой Гена, но я занят большой работой и отвлечься от нее могу только ради заработка или реальной книги, а не для чего-то неопределенного, впрок. Если у тебя сейчас будет время, займись.

Не совсем понял твою фразу: «Дело идёт о том, чтобы расколдовать восприятие мира in vivo, до переработки в регулярную литературу». Имеется в виду мой «Сеанс» или какой-то твой замысел? М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM418

Дорогой Марк, я имел в виду то, о чём писал в предыдущем письме, – мечту (очевидным образом нереальную) писать прозу, свободную от пространственно-временной условности, как если бы восприятие мира могло функционировать вне времени и пространства и перекочевало бы в таком первозданном состоянии в литературу. Это означало бы разрушение не только повествовательной, но всякой прозы. Что-то подобное, правда, я уже пытался осуществить в одной старой повести «Светлояр», но и там не получилось. Нынешнюю работу я закончил – на неё не хочется смотреть.

Насчёт писем и заманчивых предложений, – что ж, отложим. Впрочем, время от времени я пытаюсь немного разобраться в этом ворохе текстов.

27-го полечу в Швецию.

Жму руку и обнимаю. Твой Г.


CharM419
12.August 2009

Дорогой Марк, вот я и вернулся. Заведующий встречал меня в аэропорту и весьма любезно доставил в то, что называется Guest rooms for writers and translators from abroad. Это род благоустроенной коммунальной квартиры с кухней, душевой и пр., где я занимал одну из трёх комнат. Почти всё время я жил в этой квартире один. Я ничего себе не готовил, утром спускался вниз и завтракал в одном из многочисленных кафе тут же поблизости, потом занимался своей литературой в номере часов до двенадцати, остальное время бродил и ездил, шатался по музеям, смотрел на людей. Это изумительный город, весь изрезанный фьордами, весь на островах, соединённых мостами, город великолепных дворцов, проспектов, памятников, церквей с высокими шпилями, бесчисленных парков, белых катеров и теплоходов, большого королевского замка со стражей и шведским знаменем на кровле.

Пока я там был, пришла посылка с десятью экземплярами книги «Родники и камни». Твоё предисловие – я сразу заметил – обрублено. Но посторонний читатель это, надеюсь, не заметит; а предисловие замечательное. Вообще же книжка, по-моему, выглядит прилично, хотя и напечатана местами довольно причудливо. Впрочем, и сама книга, как ты мог заметить, весьма хаотичная, род сборной солянки.

Принимаюсь за обычные занятия, хоть это и становится всё труднее. Что у тебя нового, как ты там?

Сердечно обнимаю, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


13.8.09

Дорогой Гена!

Еще не совсем ушел в прошлое жанр «Письма путешественника». Правда, теперь путешественники берут с собой видеокамеры. Мой сын недавно побывал с группой фотографов в Исландии, показывал впечатляющие пейзажи. А мы только что вернулись из двухдневной поездки с друзьями по Рязанщине: сама Рязань, Рязанское городище, окрестные городки, Мещерские леса. Надышался сосновым воздухом, голова немного отдохнула от умственной работы. Теперь опять погружаюсь в свою прозу, ни на что другое не способен, верлибры как отрезало. Впрочем, продолжается «Стенография» – как природное выделение шелкопряда, испускающего из себя нить. На досуге оформил для возможной публикации очередную подборку, посмотри. Составишь представление, чем я последнее время занимаюсь, что читаю, о чем думаю.

Галя под впечатлением «Родников» стала перечитывать твои книги, и я вместе с ней перечел «Запах звезд», «Я воскресение и жизнь». До сих пор считаю эту повесть одним из высших твоих достижений, Галя со мной согласна.

Обнимаю тебя, мой друг. Vale!

Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM420
19.August 2009

Прошлый раз, дорогой Марк, я писал тебе, что получил свою книжку от Яновича, – но забыл спросить, получил ли ты от него авторские экземпляры твоей книги. Не мог бы ты попросить Л. С., чтобы он прислал мне несколько штук, я мог бы подарить твою книгу друзьям, знающим тебя и любящим твоё творчество.

Я сразу проглотил новую порцию «Стенографии начала века», – ты знаешь, что я люблю твои записи, то и дело возвращаюсь к ним, – и был разочарован тем, что так мало. Хотя, как ты пишешь, это очередная порция для возможной публикации, но и для публикации в журнальном номере, допустим, в «Зарубежных Записках», этого объёма, я думаю, маловато.

Ты решил изменить порядок и расположение записей, отказался от документально-дневниковой формы. Отсутствуют даты. Не знаю, правильно ли это. Я всё-таки привык к дневнику, пусть вперемежку с тематическими блоками.

Мише Блюменкранцу привезли новый номер «Навигации» с весьма престижным составом авторов. Я получу альманах в ближайшие дни, тебе он тоже будет выслан на-днях. Там наши письма.

Возвращаюсь к «Стенографии». О маршале Жукове. Не помню, писал ли я тебе о большом интервью Астафьева, которое я прочёл когда-то в Литературной газете, в те времена, когда она ещё была приличной газетой. Уже тогда Астафьев, ветеран и инвалид войны, очень резко отзывался о Жукове, говорил о том, что в самые последние дни, в Берлине, командующий погубил несчётное число молодых солдат ради того, чтобы рапортовать вождю о взятии столицы к 1 Мая. Между тем город, лишённый подвоза, весь в развалинах, задыхающийся в дыму, был обречён, капитуляция произошла бы в короткий срок без ненужных жертв.

(От себя могу добавить, что в немецкой печати – например, в известной книге Йоахима Феста «Der Untergang», – выражалось недоумение, почему советское командование и пропагаганда придавали такое важное значение взятию рейхстага, ведь подлинным сердцем нацистского режима, настояшим логовом зверя была Имперская канцелярия с бункером под садом канцелярии).

В том же интервью Астафьев выражал сожаление о своём ответе Эйдельману. (Мы, кстати, в нашем журнале первыми опубликовали злополучную переписку).

Это было интервью глубоко огорчённого, благородного человека.

В монументе Жукова перед Историческим музеем – не знаю, заметил ли ты, – допущена ошибка. Всадник осадил коня, а хвост у лошади всё ещё развевается на ветру. Так не бывает, Лошадь, как только останавливается, опускает хвост.

А о том, что «страна-победительница самоуничтожилась», стоит снова и снова поразмышлять.

Много есть и другого любопытного в этой новой порции «Стенографии». Рассуждение о «плебейском равнодушии к вещам». Оно, это равнодушие к вещам, конечно, и мне всегда было свойственно. Можно было бы даже сказать, что это отголосок, часть великого наследия революции, чьим главным завоеванием было осознание того, что без многого можно обойтись. Я на эту тему даже философствовал в романе. Но вот такой эпизод: может быть, ты помнишь, как во время одной из прогулок по лесу, у тебя там, повстречалась нам компания кавалькада молодых людей, одетых по-простому, не так, как полагается экипироваться всадникам. Я тогда сказал об этом, а ты удивился моему удивлению: так ли уж это важно. Между тем здесь вопрос об эстетике быта, о присутствии красоты в повседневной жизни, то, что в России так часто игнорируется, вовсе не приходит в голову – и в большом городе, и в провинциальном захолустье, и в деревне, куда ни приедешь. Кажется, что презрение к красоте, изяществу, благоустройству – в конечном счёте к человечному образу жизни – чуть ли не общенациональная черта.

О Саше Соколове – тоже особый разговор. К сожалению, этот писатель для меня как-то очень мало значил.

«Бразды пушистые взрывая, Летит кибитка удалая». А ведь я, между прочим, в такой кибитке ездил – в эвакуации, во время войны. И в розвальнях, разумеется. В цикле Чайковского «Времена года», в пьесе «Февраль. На тройке», необыкновенно точно (по-моему, мало кто это замечает) передано, как лошадь взбирается на снежный бугор, как сани боком съезжают с разъезженного склона и ударяются об обочину, и... снова вольный бег по широкой белой равнине, теряющейся в морозной мгле. Слышал я и звон колокольчиков, когда ехала почта.

Обнимаю тебя, мой дорогой Марк, жду, как всегда, твоих писем.

Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


25.8.09

Буду ждать, дорогой Гена, «Вторую навигацию», спасибо. Я напомнил Яновичу его обещание послать тебе мою книжку, он обещал еще раз. Янович позвонил мне, вернувшись из отпуска, посоветоваться о возможности презентации. Я его проинформировал, что, судя по интернету, мою книжку предлагает всего лишь один магазин. Он справился у сотрудника и только тут узнал, что другие магазины отказывались брать на продажу книги издательства. Это известная проблема, предпочитают брать «ходовые» книги, о ней как раз говорили недавно на так называемом «фестивале малых издательств». Они собирались учредить некую «Гильдию малых издательств», чтобы совместно продвигать малотиражные книги.

Недавно в интернете поместили очередную статью о том, какая литература издается, какая пользуется спросом, что читают в метро. «Культурная ценность этой макулатуры не просто нулевая, бывает и отрицательная. Характерный признак такой «отрицательной» книги – с человеком, недавно ее прочитавшим и наполненным ее содержанием, противно говорить. У него метафизическая вонь изо рта». Не ново, но сказано неплохо.

Сам я недавно посмотрел в том же интернете «Дневники» о. Александра Шмемана, его несколько раз упоминали разные авторы. Это толстенная книга, страниц шестьсот, основную ее часть составляют размышления о религии, церкви, литургии и т.п., это я пропускал. Интересны размышления об эмиграции, старой и новой, о литературе, особенно Солженицыне, впечатления о встречах с ним, о Платонове, Набокове и др. Я пролистывал бегло, это мне сейчас не по теме.

Еще заглядывал в «Псалом» Горенштейна, там есть мощные страницы, но одержимость всех персонажей темой антисемитизма (не еврейской), на уровне трамвайного словоблудия, в местах, где едва ли не единственный еврей – Антихрист Дан, звучит навязчиво.

Кстати, не придет ли тебе на ум слово, которое можно прочесть как искаженное греческое (в латинской транскрипции), а можно (уточнив букву) как искаженное древнееврейское, и смысл можно толковать как «душа» (анима), «предки» или что-то еще духовное? Померещилась такая фантазия.

Будь здоров. Обнимаю тебя. М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM421
26.August 2009

Дорогой Марк, я и прежде замечал или догадывался, что мои книжки почти нигде не продаются, а вот о «фестивале малых издательств» никогда не слыхал. Ситуация не новая (с социологической точки зрения многократно анализированная Б. Дубиным и Л. Гудковым), но я тут, в Стокгольме и после приезда, опять разразился статейкой, написанной скорей под настроение, чем по необходимости. В интернет-«проекте» Folio verso А. Г. Машевский поместил Открытое письмо читателям об интернете и литературе. Моя статья – в некотором роде ответ. Она, разумеется, весьма уязвима, не говоря уже о том, что многое хорошо известно, жевалось не раз. Всё же посылаю тебе – может быть, найдёшь время взглянуть, отдохнуть от трудов.

В нашем доме изнурительный капитальный ремонт. Спасаясь от нескончаемого грома и треска (и от жары, которая стоит уже несколько недель), я вчера совершил небольшое путешествие в городок Seeshaupt в Верхней Баварии, куда недавно переехала Аннелоре Ничке и пригласила меня поглядеть на её жильё. Чудный край маленьких озёр, лугов и перелесков, тихая речка с берегами, заросшими тростником, туманные Альпы на горизонте, простор, восхитительная тишина, безлюдье.

Мне прислали (вторично) приглашение на церемонию присуждения наград «Большая книга». Это не означает, что я получу премию, так как в коротком списке кандидатов числится ни много ни мало четырнадцать рыл. Всё же мне предлагают бесплатный проезд и гостиницу. Так что я решил, если доживу, поехать. Авось повидаемся снова. Всё это должно происходить в конце ноября, но точную дату пока не сообщили.

Не приходит ли мне в голову слово и т.д. Мудрёный вопрос. Может быть, «энтелехия», словечко Аристотеля, более известное в латинской транскрипции entelechia, первоначально означавшее совокупность внутренних потенций человека или вообще живого существа (у Аристотеля – пример с бабочкой). Позже смысл слова расплавился до философского («душа вещей) или мистического (бабочки, птицы – души умерших).

Надо ещё посмотреть материалы о Каббале.

Обнимаю, твой Г.


CharM422
2.Sept 2009

Дорогой Марк, ты куда-то запропастился, или мне так кажется, а скорее всего, погружён с головой в работу. У меня особых перемен нет. Ремонт в доме продолжается, конца не видно, но жара как будто начинает спадать. Временами налетают короткие буйные дожди. По-прежнему всё зелено, признаков надвигающейся осени не видно, а между тем полудикие, высаженные и выросшие на наших глазах груши и яблони вдоль аллеи, называемой Salzsenderweg, потому что пятьсот лет назад здесь проходила дорога, по которой в Баварию везли соль из южных соляных копей, – увешаны плодами, которых никто не будет собирать. Я работал, как ты знаешь, в деревне, много ездил, и студентом, и врачом, по бывшей калининской области, и нигде не видел ни фруктовых садов, ни пасек. Куда всё это делось?

Занимался я это время тем, что переписывал старые вещи и сочинял новые. Придумал написать маленький триптих: первая часть готова, за третью ещё вовсе не принимался. О второй я, кажется, немного тебе уже писал, это нечто покусившееся на непреложность времени и места, основанное на понимании того, что память и воспоминаниене только разные вещи, но прямые враги. Память не подчинена диктату времени, игнорирует хронологию и не связывает себя никакой фиксацией в определённом пространстве, на определённом месте. Память – это модель вечности, где всё совершается одновременно.

Я знаю, что ты недолюбливаешь эти умствования, предпочитая им «жизнь»; но всё же.

Воспоминание стремится осадить память, этот неуправляемый поток ассоциаций, воспоминание – род упряжи и оглобель, и оно порождает регулярную, вышколенную, «литературную» прозу; я же хочу свою прозу высвободить из оков. Поэтому то, что я сейчас пытаюсь облечь в слова и фразы, покажется хаосом, утомительным многоглаголаньем, бредятиной, короче – это будет полная противоположность тому, в чём я так долго убеждал себя: что будто бы завет литературы – упорядочить хаотический мир.

Тут, конечно, сразу встаёт из гробницы тень Марселя Пруста. Но что получается? Знаменитая непроизвольная память, mémoire involontaire, тоже оказывается упорядоченной литературой. Озябший и усталый повествователь пришёл домой, сел к столу выпить горячего чаю и внезапно, ощутив вкус печенья, размоченного в чаю, почувствовал себя как бы в преддверии ушедшего времени, увидел себя ребёнком снова в Комбре, и как его тётя Леони потчует липовым чаем, в котором размочен сладкий бисквит, снова увидел дом и улицу, куда выходили окна тётиной комнаты, а там и весь городок, и... и лента воспоминаний разворачивается всё дальше и превращается в роман. Это уже не память, это огромное распахнувшееся воспоминание.

Другое имя – Джойс, и растянутый на десятки страниц внутренний монолог одной разбитной бабёнки, якобы точный сколок даже не столько мыслей, сколько игры сознания; на самом деле, конечно, всё та же литература. Но то, о чём я думаю, вовсе не поток сознания, но мир, каков он есть, освобождённый от кантовских категорий ума. Собственно, утопия прозы.

Ещё я пытался собрать письма для Яновича. Пока что просто соединил всё, что нашлось в компьютере. Но огромная масса была и в прежнем компьютере и теперь существует, если вообще сохранилась, в отпечатанном виде. И, конечно, и там, здесь надо отбирать. Как совладать с этой сизифовой работой, не постигаю.

Обнимаю, жму руку, твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


3.9.09

Хорошая статья, дорогой Гена. Мне ее основные положения, конечно, давно знакомы, мы это не раз обсуждали, я узнавал целые цитаты из твоих писем и прежних эссе. Но здесь они сведены воедино, выстроены вокруг сравнительно еще нового явления – интернетовской литературы, новый читатель найдет здесь немало для себя существенного. Я как-то с твоей подачи заглядывал на сайт Машевского, не вдохновился. Ты его продолжаешь посещать, хотя, похоже, открытий там для себя не обнаружил. Немного странно, что свои надежды теперь ты возлагаешь на толстые литературные журналы. Там-то какие шедевры тебе в последние годы открылись? Печататься в них давно не престижно, разве что стихи, публицистику, критику, малую прозу, рассказы больше негде публиковать, пока не набралось на книгу. «Этих журналов, – пишешь ты, – до смешного мало в многомиллионной стране». Но в Германии, вообще на Западе их еще меньше, это скорей российское явление.

В век телевидения, еще только начинающейся электронной цивилизации положение литературы приходится все же осмыслять заново (как и положение живописи наряду с фотографией etc.).

Но мне вспоминается недоумение какого-то писателя: как вообще можно жить, не занимаясь литературой?

Мы 15.9 собираемся улететь в Черногорию, возвратиться надеемся 13.10. Срок непривычно для нас большой, последнее время мы отдыхали меньше, но это позволило нам сэкономить на льготных билетах, да и надо уже расслабиться. Впервые хочу взять с собой ноутбук, в прошлом году я работал без него – был другой этап. И журнал, наверно, там почитаю, он пока не пришел.

Надеюсь до отъезда еще получить от тебя известие.

Обнимаю, М.


P.S. Только собирался отправить это письмо, проверил почту – обнаружил твое вчерашнее (отправленное, по нашему времени, в 20.16, я как раз кончил работать, отключил компьютер). Твоя мысль о воспоминании и памяти остается для меня туманной, возможно, я лучше ее пойму, прочитав текст (или хотя бы образец, фрагмент, который тебе кажется представительным).

Vale! Твой Марк


7.9.09

Дорогой Гена, пришла «Вторая навигация», спасибо. Увы, начало опять почему-то изрядно сократили, не поставив меня в известность. Может, тебя поставили? Не то что мне жалко некоторых кусков (хотя там был верлибр, посвященный тебе) – немного странно это отношение к автору. Читать буду, очевидно, у моря.

Я более внимательно перечитал твои соображения о памяти и воспоминании, вспомнив, что моя нынешняя работа отчасти тоже соприкасается с этой темой. Есть ведь еще генетическая, архетипическая, историческая, бессознательная и прочая память, это не просто хаотически загруженная кладовая, способная породить лишь беспорядочный поток ассоциаций; так называемый «поток сознания» – продукт как раз тщательной литературной организации и т.п. Я заглянул в интернет на соответствующую страничку – там тонны концепций и рассуждений о памяти и воспоминании. Возможно, еще одна концепция будет благосклонней воспринята, если ее выскажет в романе один из персонажей, а не автор от своего имени, как тебе кажется?

Мы через неделю уезжаем. Хорошо, если до тех пор еще мне напишешь.

Обнимаю, твой Марк


Б. Хазанов – М. Харитонову

CharM423
8.Sept 2009

Дорогой Марк,

вот это мне уже совсем не нравится – то, что сократили переписку, и притом без ведома авторов. Я сперва это не заметил, – вероятно, оттого, что материал находился у редактора чуть ли не целый год. Сегодня буду говорить об этом с Мишей Блюменкранцем. Не думаю, чтобы это было сделано им самим; скорее всего при вёрстке (альманах печатается на Украине).

Кстати, он говорил мне, что наша переписка пользуется успехом, и просил дать ещё одну порцию для следующего выпуска.

Сейчас утро, я только что увидел твоё письмецо от 7 сент.

О памяти и всех этих предметах: конечно, существует научная теория памяти, и не одна. Ты упомянул и сверхиндивидуальную память: историческую, племенную, коллективное бессознательное Юнга – вместилище архетипов – и проч. Меня это, для моего чисто литературного задания, не интересовало.

Однажды (это была небольшая повесть «Светлояр», которую мы с тобой обсуждали) я пытался воспроизвести ассоциативную память; но это выглядело как чередование эпизодов прошлого в тускнеющем сознании умирающего. Сейчас задание было другим.

Память (первичная, изначальная – не воспоминание) игнорирует время, ту упорядоченность, которую интеллект, по Канту, вносит в окружающий нас мир вещей в себе при помощи априорной, врождённой нашему духовному аппарату категории времени. Попросту говоря, время – изобретение нашего ума. Писатель пытается схватить или реконструировать именно это состояние, когда хомут времени, так сказать, ещё не успели напялить на лошадь. Конечно, это утопия – такая проза невозможна, но что-то близкое можно сотворить, основываясь на нашем опыте. Что-то похожее на освобождение от времени происходит, например, перед отходом ко сну.

Феномен известен каждому. Ты начинаешь о чем-то думать, этот предмет, точнее, образ, цепляется за другой, тот ещё за что-то; единственное, что «организует» этот хаос – словесные или образные ассоциации. Ты думаешь о яблоках, которые забыл купить, к этой мысли тотчас прицепляется образ коня в яблоках, конь тащит за собой Чапаева верхом, картинку, увиденную в детстве, всплывает школа, за ней совсем уже нелогичные связи; спохватываешься – твои мысли приняли совершенно неуправляемый и даже абсурдный характер; по-видимому, ты на грани засыпания; очнувшись, спрашиваешь себя, а почему вдруг то-то, откуда взялся этот образ, с чего всё началось? – и начинаешь крутить фильм назад, разматывать цепочку в обратном направлении. Оказывается, это цепь случайных сближений, лишённая логики.

Это – память per se. Внутренний опыт говорит нам, что отделить непроизвольную память от воспоминания, то есть процесса организации, превращения памяти в нечто последовательное, – почти невозможно. Но тот же опыт убеждает, что память и воспоминание всё-таки не одно и то же, больше того, нечто противоположное. Для литературы воспоминание – это одновременно материал и инструмент. «Вспоминая», литература денатурирует память, как кислота – белок: из аморфной желеобразный массы получается твёрдое тело. Нечто невербальное, до-вербальное превращается в текст, изделие языка. В противном случае это была бы не литература, а словесный детрит, нечто такое, что происходит у больных с распавшейся психикой.

Допустимо ли (спрашиваешь ты, сомневаясь) вставлять подобные рассуждения в рассказ, в художественную прозу? И если да, то от чьего имени? «Верьте художнику, а не его рассказу». Так-то оно так. Мне, однако, иногда приходится сочинять сочинения, в которых закулисная работа писателя вынесена на сцену: мы повествуем о чём-то, но одновременно и размышляем, как бы нам это сделать. Хочется сказать о жизни – но и о том, как это можно сказать. Такая проза постепенно перестаёт быть чем-то новым – по крайней мере, для меня. Да и тебе она не вполне чужда («Проект Одиночество»; размышления Зимина почти превращаются в мысли автора).

Счастливого пути в Црну Гору!

Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


11.9.09

Дорогой Гена, Блюменкранц написал мне, что какие-то тексты действительно были сокращены, он их рассылал для согласования авторам. Я ничего не получал, может, получил ты? Текст (составленный мною) посылал ему ты, как до этого и в "Волгу". На всякий случай напомню тебе, в каком виде он был напечатан там. В альманахе нет писем с 18.12.05 по 15.7.06, т.е. сокращены 5 стр. Начинается сразу: "По поводу твоих возражений: что мне сказать?" Непонятно, каких возражений. Ладно, чего теперь. М.

(Приложен текст переписки)


Б. Хазанов – М. Харитонову


11.9.09

Дорогой Марк, я разговаривал вчера с Мишей Блюменкранцем, вечером позвонила по этому же поводу Мила. Просил их написать тебе. Миша сказал мне, что он, действительно, выбросил часть переписки, так как объём альманаха, и без того разросшийся, потребовал сократить нашу переписку. Кроме того, выпущенная часть не соответствовала, по его словам, тематике альманаха. Я возразил, что наш материал – не философская или литературоведческая статья, но приватная корреспонденция писателей, где, как во всех подобных текстах, интерес представляет прежде всего индивидуальность пишущих.

Мила заверила меня, что она рассылала вёрстку всем авторам, в том числе и нам. Но я ничего не получал. Переписка была принята редакцией, пролежала там почти год. Получив, наконец, готовый экземпляр, я не заметил, что в тексте сделана купюра – видимо, забыл. Так или иначе, теперь уже ничего не поделаешь, и мне, как и тебе, очень жалко (в том числе жаль и прекрасного верлибра).

Ещё разсчастливого пути и хорошего отдыха. Твой Г.


М. Харитонов – Б. Хазанову


15.10.09.

Дорогой Гена, позавчера вечером мы вернулись в Москву из Черногории. Погода нам благоволила, из 28 дней лишь два были дождливыми, остальные дни мы наслаждались солнцем, теплым морем, плавали по километру-полтора в день. На участке у нас в этом году был небывалый урожай винограда, кроме него, пищу нашу составляли помидоры с луком и оливковым маслом, черный хлеб, овечий сыр и вино. Я впервые взял с собой ноутбук, не без пользы поработал. Правда, на открытой террасе с прекрасным видом на Адриатику экран отсвечивал, уходить в комнату днем не хотелось, я приспособился работать по утрам и вечерам на затененной нижней террасе, а днем писал кое-что от руки. Набросал даже начерно небольшой цикл верлибров, но это пока скелетики, плоть еще надо наращивать. Вообще же солнечная благодать расслабляет, я понимаю африканцев, которые работают меньше северян. Да ведь и отдохнуть все-таки было надо, впереди зима.

Не успел сейчас дописать предыдущую фразу, как мне позвонил Блюменкранц, он, оказывается, сейчас в Москве, пригласил на презентацию альманаха в Библиотеке русского зарубежья. Надеюсь завтра увидеться. Альманах я у моря читал с удовольствием. Замечательной мне показалась статья твоего знакомого Колкера, емкое, современно звучащее обобщение, передай это ему. Прекрасная статья Кантора, очень оказалась для меня кстати. В статье Кнабе я тоже подчеркнул некоторые места на темы своей нынешней работы.

Телевизор у нас принимал единственную российскую программу РТР-Планета, смотреть ее было невозможно, и незачем. Без Интернета практически весь месяц не знал новостей, да ничего существенного, кажется, и не пропустил. А вчера с радостью узнал, что ты действительно попал в Букеровский финал, еще раз поздравляю. Значит, можем увидеться? Ты, надеюсь, здоров. В каких числах состоится мероприятие?

У меня, среди прочего, возникла мысль выложить свои основные тексты в библиотеке Никитина-Перенского. Издатели к публикациям в интернете относятся теперь спокойно, на тираж и продажи это не влияет. Проблема с до-электронными изданиями, которые нужно сканировать. Я написал Андрею, чтобы он попросил у тебя для этой работы «День в феврале» и «Возвращение ниоткуда». Он ответил, что давно хочет с тобой встретиться, никак не найдет времени. Надеюсь, вы как-то пересечетесь.

Как ты живешь, чем занят, что было нового за этот месяц? Пиши.

Обнимаю тебя. Твой Марк


17.10.09

Дорогой Гена, по свежей памяти отчитаюсь тебе о презентации альманаха. Она проходила в Центре русского зарубежья, недалеко от Таганской площади. Небольшой зал, пришли авторы: Померанц (я с ним сидел рядом, немного поговорил), Кнабе, Доброхотов, Кантор, Дубин, Ахутин, в таком же порядке Блюменкранц приглашал всех выступить. Говорили весьма интересно, я пожалел, что все это осталось не записано, можно было бы опубликовать, как материалы конференции. Пересказать не берусь, разве что наблюдение Кантора о том, что словом «Наши» – как «бесы» у Достоевского называли членов своей организации (глава «У наших»), наименовали сейчас прикремлевскую молодежную организацию, которая устраивает разные пакостные шабаши. Большего для их характеристики не надо, сказал Кантор. (Странно, как другие до сих пор этого не заметили). Да еще рассуждение Кнабе о «четырех словах», которые объединяют собравшихся: «текст» (теперь без цензуры), «интеллигенция» (исчезнувшая или исчезающая), «Европа» (которую назвал «растерянной») и – неожиданно для меня – «стиль». Это слово, сказал он, вызывает мысль не только о литературном качестве текстов, но о римском «стилосе», палочке, которой писали, т.е. оставляли след, и этот след оставался запечатленным. Тут я, признаться, засомневался: писали все-таки на вощеных дощечках, и след стилоса за ненадобностью как раз стирался.

Я, выступая, сказал, что мне, литератору, не культурологу и не философу, участие в альманахе позволило соприкасаться с кругом идей, формирующих мироощущение, стимулирующих мысль. За несколько лет сложилось ядро более-менее постоянных авторов, среди них немало близких мне лично людей, в советское время мы с ними вели многочасовые беседы на темы, которые теперь обсуждаются печатно, (помянул Гришу, Кнабе, конечно, тебя). Не знаю, велик ли у альманаха тираж – какую роль для культуры может играть деятельность небольшого круга? И вспомнил зацепившие меня когда-то слова Дубина о том, что культурный прорыв не может быть героизмом горстки людей, он должен сопровождаться структурными устройствами. (Творчество единиц «не порождает ни нового словаря, ни новых принципов, ни системы мысли»). А ваш «Центр Левады» (с которым тоже был когда-то близко знаком), спросил я Дубина, является ли таким «структурным устройством»?

После презентации он подошел ко мне, сказал, что как раз считает «Центр Левады» таким устройством. Поговорили о разном. Среди прочего, о нашумевшей, оказывается, книге композитора В. Мартынова «Конец времени композиторов», который прогнозирует исчезновение не только этой профессии, но и живописи, литературы. На эту тему в «Новом мире» только что появилась статья А. Латыниной, посмотри, если не читал. Я заметил, что когда говорят об утрате людьми прежнего интереса к искусству, упускают из виду, что композиторами, художниками в былые времена интересовался вовсе не «народ», а незначительная кучка образованных, богатых, в основном аристократов. Где-то мне попались слова, что Моцарт писал «для полутораста подписчиков». Плохо представляю, что такое были подписчики в 18-м веке, но речь, думаю, именно об этом. Давняя наша тема, не правда ли?

На презентацию я приехал из издательства НЛО, где получил экземпляр последней книги А. Гольдштейна «Памяти пафоса» с моей статьей в качестве предисловия. Это сборник рецензий и статей о литературе, искусстве из разной периодики. Предвкушаю чтение. Заодно купил его предпоследнюю книгу «Спокойные поля», изданную три года назад и до сих пор, значит, не распроданную. Тираж обеих 1 тыс. экз. Позвонивший мне сегодня утром Блюменкранц полагает, что тираж его альманаха сейчас тоже около тысячи.

Вот я тебе и отчитался, мой дорогой. Пиши. Обнимаю тебя. Твой М.


Б. Хазанов – М. Харитонову


CharM425
18 окт. 2009

Дорогой Марк! Как удивительно наши мысли то и дело пересекаются. Последние вечера я перечитывал «Уроки счастья» (где многое мне знакомо и по прежним твоим публикациям), то и дело наталкиваясь на темы и мотивы, занимающие меня. Теперь вот Владимир Мартынов. По твоему совету я прочитал статью Латыниной. Хорошая статья (на некоторые мелкие огрехи вроде «стилуса» – stylum слово среднего рода – приходится закрывать глаза), содержательная, занимательная и, пожалуй, избавляющая от необходимости читать Мартынова. Конечно, я слышал о нём и о «конце времени русской литературы» (с его музыкой я не знаком). Его книга, судя по всему, – яркий, хотя и запоздалый, образец широковещательного историософско-мифологического сочинения в духе Шпенглера.

Всё же, не читая самой книги, оценивать её рискованно. Забавна классификация «веков»: бронзовый, железный. На самом деле – десятилетий. Метрика времени, как это часто бывает, сморщивается по мере приближения к современности: начав с тычелетнего размаха, философ добирается до концептуалистов и Д.А. Пригова, просуществоваших считанные годы. Вообще удивительно это значение, которое придаётся (не только Вл. Мартыновым) творчеству покойного скомороха Пригова.

О конце «времени русской литературы» или даже о конце литературы вообще мы часто толковали. Тема и попытки её решения сами по себе стали рутиной. Когда я читаю в интернете статьи или высказывания по этому поводу, почти всегда получается, что речь на самом деле идёт о маленьком островке русской классической литературы, о её соотношении с современной литер